Мыло, или Как я комиссии руки вымыть не дал

Есть люди, братцы мои, которые к приезду комиссии относятся спокойно. Подмели, пыль стерли — и сидят себе, ждут, как гриб под березой. А я не таковский. Ежели к нам в контору областная комиссия едет, то это уже не комиссия, а, можно сказать, судный день для всей моей биографии.

И вот на этом судном дне я в прошлый четверг и отличился.

А началось с того, что во вторник забежал к нам завхоз, Пантелей Сидорыч, весь красный, как флаг на первое мая, и объявил на весь этаж: едут. Из области. В четверг, к одиннадцати. Проверять бытовые условия и культуру, значит, обслуживания.

Что тут началось — не пером описать.

К среде наша контора «Гортоп» себя не узнавала. Стены, которые с самой войны серые стояли, побелили за одну ночь — да так спешно, что бухгалтерша Зоя Марковна утром к столу прилипла рукавом и полдня отдиралась. Портрет в коридоре, который годами набок висел, выправили по отвесу. Откуда-то приволокли пальму в кадке — здоровенную, с меня ростом. Чью — не спрашивали. Пальма и пальма. Стоит, культуру изображает.

А главная забота, братцы, вышла с уборной.

Уборная у нас, прямо скажем, была не гордость треста. Заходить туда без нужды никто не заходил, а с нуждой — крестился. И вот Пантелей Сидорыч встал посреди этого помещения, оглядел его, как полководец поле, и говорит:

— Тут, — говорит, — они первым делом и заглянут. Это, брат, лицо конторы.

Лицо так лицо. Отдраили. Побелили. Повесили полотенце — вафельное, новое, из самого сельпо, за него Зоя Марковна расписывалась под протокол. А на раковину положили мыло.

И не какое-нибудь хозяйственное, серое, которым полы моют. А мыло земляничное. Розовое. Сорок четыре копейки кусок. Пахло оно так, что я, как понюхал, аж про обед забыл.

— Вот, — сказал Сидорыч торжественно и поставил мыло на блюдечко. — Условия созданы.

Постоял он, полюбовался. И тут лицо его омрачилось.

— Сопрут, — говорит. — Как пить дать, до комиссии сопрут. Тут же у нас народ какой. Тут за полдня и полотенце уведут, и мыло, и блюдечко в придачу.

И глядит на меня. А я как раз рядом стоял, руки в брюки, интересовался.

— Вот ты, — говорит, — человек ответственный, непьющий. Постой тут до комиссии. Покарауль. Чтоб добро казенное было в целости.

Братцы мои. Я вам так скажу: другому такое поручат — он обидится. Мол, что я, сторож при мыле? А я — нет. Я как встал на пост у этой двери, так во мне что-то и загорелось. Раз доверили — стой насмерть. Мыло — оно ведь теперь не мыло, а, можно сказать, честь всего коллектива на блюдечке.

Стою. Час стою, другой. Мимо ходят — я всех разворачиваю.

— Куда? Нельзя. Прибрано для комиссии.

— Да мне бы по надобности...

— Терпи. После одиннадцати сходишь.

И так я в этой должности вошел, что даже собой загордился. Стою у двери значительным лицом, вроде часового у мавзолея.

К одиннадцати подъехали. Слышу — в коридоре голоса, шарканье, Пантелей Сидорыч соловьем разливается про показатели. Идут по конторе, пальму хвалят, портрет хвалят. И вот от этой ватаги отделяется один. Солидный такой мужчина, в костюме коверкотовом, лицо начальственное, и прямиком — ко мне. Точнее, к двери за моей спиной.

Взялся за ручку.

— Стоп, — говорю. — Нельзя, гражданин.

Он на меня глянул поверх очков.

— То есть как это нельзя?

— А так, — говорю твердо. — Тут для комиссии все приготовлено. Мыло земляничное, полотенце новое. Не велено трогать до осмотра. Вы уж, будьте добры, не касайтесь.

Он брови поднял:

— Голубчик, да мне руки сполоснуть...

— Вот комиссия осмотрит, актом отметит, что условия созданы, — тогда и споласкивайте на здоровье. А покамест — руками не трогать. Мыло казенное, за него расписано.

Замолчал он. Смотрит на меня, будто впервые в жизни такое диво видит. А я стою как скала. Уж больно мне моя должность полюбилась.

Тут подлетает Пантелей Сидорыч — белый весь, белее той стенки.

— Что вы, что вы, — шипит мне, — это же... это же сам председатель комиссии! Товарищ Кожемякин! Из области!

Братцы мои. У меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Председатель. А я его от казенного мыла обороняю.

Ну, думаю, все. Отслужил. Сейчас меня этим самым блюдечком по биографии и приложат.

А товарищ Кожемякин помолчал. Вынул из кармана свой платок, вытер об него руки — так, всухую, — и говорит негромко, но всем:

— Пишите в акт. Отношение к народному имуществу — образцовое. Стоит человек за казенный кусок мыла, как за родного. Побольше бы таких. Условия, — говорит, — не только создать надо. Их и уберечь надо уметь.

И пошел. А Пантелей Сидорыч на меня смотрит, и я на него, и оба не поймем: то ли меня хвалить, то ли на пенсию.

Комиссия уехала. Акт — с благодарностью. Пальму вернули, откуда взяли. Полотенце Зоя Марковна сдала обратно под протокол.

А мыло земляничное, братцы мои, Пантелей Сидорыч в тот же вечер завернул в газетку и запер в несгораемый шкаф. В резерв.

— До следующей комиссии, — говорит. — Нечего добро попусту размыливать.

Так оно там и лежит по сей день. Розовое. Нетронутое. Никто им ни разу и рук-то не вымыл — ни свой брат, ни областное начальство. Лежит и пахнет земляникой сквозь железную дверцу.

А я, как мимо того шкафа иду, всякий раз, извините, приосанюсь. Потому как охраняю. Есть, значит, в конторе человек при деле.