Мышеловка, или Как я на общей кухне в охотники вышел

Порядок я, братцы мои, ставлю выше сытости. Другой проживет весь век в бардаке — набежала мышь, он и рад, все развлечение; а помри оно завтра, никто и не вспомнит, был ли у него на кухне порядок. А я не таковский. Мне подавай систему. Чтоб у каждой кастрюли — полка, у каждого примуса — очередь, а у каждой твари — предел.

И вот через этот самый предел я прошлой зимой на всю квартиру и прогремел. На одной мыши. За четырнадцать рублей с копейками.

Квартира у нас, надо сказать, богатая. Девять комнат, девять семей, одна кухня и один коридор, по которому зимой дует так, что хоть парус ставь. Жили мирно. То есть ругались, конечно, но мирно — по-соседски, без крови.

И вдруг — мышь.

Первой увидала ее Дарья Фоминишна из третьей комнаты. Стояла, помешивала пшенку, глядь — а по-над плинтусом бежит серое. Маленькое, а наглое. Пробежало, на Дарью глазом повело — и в щель. Дарья как закричит. Уронила ложку, чуть кашу не опрокинула. Шум, гам, все сбежались.

И пошло.

Один говорит — это от Семеновых, у них крошки. Семеновы говорят — сами вы крошки, а мышь от инженера Пружкина, у него книги, а в книгах, известно, мыши и заводятся. Инженер обиделся, сказал, что в книгах заводится культура, а не мыши, и ушел, хлопнув дверью.

Словом, виноватых нашли всех сразу. А мышь тем временем бегала себе по ночам и в ус не дула. Ус у ней, я так понимаю, был.

Ну, тут я и выступил.

— Граждане, — говорю, — криком тут не возьмешь. Тут нужен, братцы мои, научный подход. Мышь — она тварь хитрая, но против системы не попрет. Доверьте дело мне.

Доверили. Обрадовались даже — всякий рад спихнуть заботу на дурака.

Пошел я в магазин. Купил мышеловку. Не какую-нибудь — хорошую, с пружиной и медной дощечкой, рубль сорок. Продавец говорит: «Берите, гражданин, не пожалеете, на эту пружину в прошлом годе крысу взяли с кошку ростом». Я взял.

Теперь — приманка. Это, братцы, вопрос тонкий. На сало мышь нынче не идет, мышь нынче пошла культурная. Нужен сыр. И не всякий, а голландский, с духом. Собрал я с комнат по гривеннику. Купил сыру. Зарядил мышеловку, поставил под раковину, лег спать с чувством исполненного долга.

Утром бегу. Сыру — нет. Мышеловка — стоит. Пружина — целая. Мышь — сыта и, надо думать, довольна.

Хм.

Второй вечер. Сыру побольше, насторожку потоньше. Утром — то же самое. Сыр съеден аккуратно, по краешку, будто и не мышь ела, а бухгалтер — чисто, культурно, без следа.

Соседи стали посмеиваться. Дарья Фоминишна прямо так и сказала: «Охотник. Ты, Палыч, не мышь, ты голландский сыр по гривеннику изводишь». А я молчу. Я, братцы, упрямый. Раз сказал система — будет система.

И стал я эту мышь кормить.

Неделю кормил. Другую. Сыр — по двугривенному брусок, а она и в ус не дует, усатая. Я уж и пружину подтягивал, и волосок приспосабливал, и чертежик нарисовал, куда ей ступить. Пружкин-инженер, и тот из гордости подошел, поглядел, сказал: «Тут, Палыч, нужен расчет на спусковой момент». Нарисовал мне момент. Не помогло и это.

А деньги меж тем капают. Я уж со счету сбился, а жена моя не сбилась. Жена у меня по этой части строгая. Но об этом после.

Кончилось все в одну ночь. Насторожил я снасть до того чутко, что она от одного моего дыхания вздрагивала. И ночью — хлоп! Да такой хлоп, что вся квартира вскочила.

Бегу. Свет зажигаю.

А в мышеловке — палец. Дарьи Фоминишны. Она, вишь, среди ночи пришла молочка себе из кастрюльки зачерпнуть, да в потемках и сунулась под раковину — не то за молоком, не то проверить, спит ли мой хваленый зверь.

Крику было — мышь бы со стыда померла, кабы слышала.

Неделю Дарья ходила с пальцем в тряпице и всем рассказывала, как Палыч на нее капкан ставил, извести хотел по злобе. Я оправдывался. Инженер за меня вступился, говорил про спусковой момент, — не помогло. Женщины, братцы, момента не признают.

А мышь? А мышь поймалась сама. На третью ночь после Дарьиного пальца. Тихо так поймалась, буднично, без всякой науки — видать, зазевалась, старая стала, объелась голландским. Утром лежит под раковиной, лапки кверху, и морда сытая-сытая.

Торжествовал я недолго.

Созвали мы по этому случаю собрание. Я уж и речь приготовил, и мышеловку на стол выложил, как медаль. А управдом наш, Гаврилов, человек сухой, при счетах, взял да и подбил итог. При всех.

— Мышеловка, — говорит, — рубль сорок. Сыру за полтора месяца — двенадцать рублей восемьдесят. Палец Дарьи Фоминишны — йод, бинт и моральный ущерб, итого рупь. Всего, граждане, четырнадцать рублей двадцать копеек. За одну, прошу заметить, мышь.

Помолчал и добавляет:

— А кота Ваську из соседнего двора можно взять даром. Он мышей берет без пружины, без сыра и без собрания.

Взяли Ваську.

Васька пришел на другой день, обошел кухню по-хозяйски, понюхал мою знаменитую мышеловку — и смахнул ее хвостом с полки на пол. Пружина — дзынь. Медная дощечка отлетела под плиту, где лежит, я думаю, и поныне.

С тех пор мышей у нас нет. И охотника нет. Есть кот Васька, который спит на моем месте у теплой трубы, и есть я — который на всю квартиру прогремел, да только не тем концом.

А систему я все одно уважаю.

Только теперь — молча.