Найдены письма королевы Виктории об «отвратительной» книге — и критики были солидарны с ней

Королевы, как и все люди, имеют свои вкусы и предубеждения. Вопрос только в том, имеют ли они право их иметь. Вишистокский архив, недавно открытый для исследования в полном объеме, содержит письма королевы Виктории, адресованные ее приватному секретарю, в которых монархиня обсуждает один из ключевых романов викторианской эпохи.

Роман вызвал общественный резонанс. Рецензенты его критиковали. Читающая публика была поделена. Но королева Виктория выразилась о нем с такой остротой, что ее слова кажутся парадоксальными даже спустя полтора столетия. Она писала о произведении как об «отвратительно безнравственном, способном развратить ум любого читателя, особенно женщин и молодых людей».

Но вот что интересно: критики ее времени писали почти то же самое. Рецензенты были скандализированы. Газеты требовали запретить книгу. Церковь вступила в дебаты. Казалось, что королева просто присоединилась к общему хору негодования. Однако анализ ее писем показывает нечто иное.

Виктория не возмущалась произведением в целом. Ее шокировала конкретная сцена — описание женского персонажа в момент его кризиса совести. Королева писала, что эта сцена «посягает на святость женского достоинства» и что автор позволил себе вторгнуться в тот внутренний мир женщины, который должен оставаться приватным. Далее — замечательная фраза: «Если даже я, королева, допускаю, что мои чувства являются моим личным достоянием, неписанной, невидимой святыней, то как может писатель позволить себе раскрыть это на страницах романа для всеобщего потребления?»

Оказывается, критики и королева были возмущены разными вещами. Критиков шокировали сексуальные намеки, социальные вызовы, моральная амбивалентность. Королевы шокировало вторжение в психологическое пространство — нарушение приватности внутреннего мира. Она видела в этом посягательство на святость личности.

В одном письме Виктория даже допускает: может быть, автор и талантлив. Может быть, его техника написания поразительна. Но талант не оправдывает вторжение. Она цитирует строку из романа и рядом пишет: «Это не литература. Это насилие над читателем. Писатель заставляет нас смотреть на то, что не должно быть видимо.»

Самое трогательное письмо датировано несколькими месяцами позже. Виктория признается, что все же прочитала роман полностью, несмотря на свой протест. Ее пересилило любопытство, ее желание понять, что могло побудить писателя на такое. Она пишет: «Я силюсь найти объяснение. Может быть, он сам страдает чем-то, что вынуждает его таким образом вскрывать раны человеческой натуры? Но это не оправдание. Боль автора не должна становиться болью читателя.»

Сейчас литературоведы спорят о значении этих писем. Некоторые видят в них консервативный взгляд монархини, которая не готова была к модернистским экспериментам. Другие подозревают нечто иное — глубокое, даже философское понимание границ между искусством и вторжением, между литературой и нарушением приватности.

Одна из современных критиков написала: «Виктория была права, но не по тем причинам, которые она называла. Она интуитивно почувствовала, что модернизм в литературе — это не просто новый стиль. Это принципиальный пересмотр договора между писателем и читателем, между персонажем и автором. И этот пересмотр происходит без согласия персонажей.»