Неожиданный Горький: писатель, которому дали целый город, — и что случилось потом

Он умер в 1936 году. Официально — от пневмонии. Неофициально — а тут начинается самое интересное.

Алексей Максимович Пешков. Запомните это имя. Не «Горький» — это псевдоним, взятый с горькой иронией (или без неё — кто разберёт). Пешков. Сирота из Нижнего Новгорода, который к двенадцати годам успел пожить на улице, поработать посудомойщиком, птицеловом, пекарем и ещё чёрт знает кем. Человек, который не заканчивал университетов, но написал такое, что профессора до сих пор разбирают по косточкам на своих лекциях — и всё равно не могут объяснить, откуда это.

Вот что меня всегда поражало в Горьком: он был настоящий. Не в смысле «честный» — многие писатели честные. В смысле — прожитый. Каждая строчка у него пахнет не библиотечной пылью. Пахнет подвалом. Ночлежкой. Пекарней в четыре утра. Волгой в ноябре, когда с реки тянет холодом и запахом тины.

«На дне» поставили в 1902 году. Московский художественный театр. Станиславский, Немирович-Данченко, весь цвет. Зрители — интеллигенция, дамы в мехах, господа в крахмальных воротничках. И вдруг — бомжи. Настоящие бомжи, с их матом (вычищенным, конечно, для сцены), их беспросветностью, их странной, почти абсурдной философией. Барон, проигравший всё. Актёр, пьющий во имя несбыточного. Сатин с его знаменитым «Человек — это звучит гордо». Зал, по воспоминаниям очевидцев, сидел в каком-то странном оцепенении — будто кто-то приподнял угол, под которым все привыкли прятать то, что видеть неудобно. Горький взял эту жизнь и поставил прямо под свет рампы. Неудобно? Да. Страшно? Очень.

Спектакль шёл тридцать лет подряд. Не потому что красиво — потому что правда.

«Мать» — другое дело. 1906 год, Горький уже за границей (царская охранка дышала в спину), пишет роман о революции. Пелагея Ниловна, простая женщина, мать рабочего-революционера — и вот она тоже становится революционеркой. Ленин, говорят, книгу одобрил. Вполне возможно — она написана так, что читать её как агитку можно. А можно — как историю о том, как человек просыпается. Медленно, мучительно, через страх и потери. Это, собственно, и есть Горький в лучшем виде: когда политика — фон, а человек — главное.

Детство своё он описал в трилогии — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Дед, который порол его розгами и учил молитвам. Бабушка, которую он любил искренне и которая, судя по всему, была единственным нормальным человеком в радиусе нескольких кварталов. Мать, умершая рано и так и не ставшая по-настоящему близкой. Вся эта горечь — она в псевдониме зашита. «Горький» — не поза. Это диагноз детства, поставленный себе самому.

Потом была эмиграция. Остров Капри, где Горький прожил несколько лет в довольно приятных, надо сказать, условиях. Солнце, море, итальянцы. Туда к нему ездили все — писатели, революционеры, Ленин дважды. Горький содержал что-то вроде партийной школы на вилле с видом на бухту. Странный образ: человек, написавший самые мрачные тексты о российской нищете, пьёт кофе на террасе с видом на Тирренское море. Ну а что — жизнь сложнее схем, вот и всё.

В СССР он вернулся в 1928-м. Или его вернули — тут мнения расходятся. Встречали торжественно, Нижний Новгород переименовали в его честь (ещё при живом — редкая, если вдуматься, честь), сделали председателем Союза писателей. Дали особняк Рябушинского в Москве — красивый, в стиле модерн, со знаменитой лестницей в виде морской волны. Горький там жил. И писал. И принимал гостей. И, по некоторым свидетельствам, всё больше тяготился тем, что видел вокруг.

Сталин бывал у него в гостях. Несколько раз. Они фотографировались вместе, говорили о литературе, о будущем. Горький, насколько можно судить по сохранившимся документам, пытался заступаться за арестованных — писателей, учёных, просто людей. Иногда получалось. Часто — нет. В 1934-м умер его сын, Максим-младший. Тоже «от пневмонии». Потом и сам Горький — в 1936-м, в самый разгар репрессий, когда, возможно, уже начинал слишком много понимать и слишком мало молчать.

Следствие, проводившееся в рамках открытых процессов, официально обвинило врачей в умышленном убийстве. Генрих Ягода признался, что отдал приказ. Потом Ягоду расстреляли — и всё, точка, занавес. Правда это, ложь ли, инсценировка — один чёрт теперь не разберёт. Но мерзкий холодок под рёбрами остаётся, когда думаешь: человек, вернувшийся на родину с открытым сердцем, умер именно тогда, когда стал неудобен. Совпадение? Может быть.

Вот его главное противоречие. Горький был искренним — и наивным. Верил в революцию — и видел её цену. Любил Россию — и боялся за неё. Писал о достоинстве человека — и жил при режиме, которое это достоинство перемалывало в труху. Он не был героем в чистом виде. Он был человеком — сложным, непоследовательным, иногда слепым, иногда прозорливым. Таким и остался в истории: не иконой, а живым.

Читайте «На дне». Не потому что программа, не потому что классика. Потому что Лука с его утешительной ложью и Сатин с его горькой правдой — они до сих пор спорят. В каждом офисе. В каждой кухне. В каждой голове, которая умеет думать.

Сто пятьдесят восемь лет. А спор всё тот же.