Невеста под стеклом

Кукол я люблю больше, чем людей. Люди врут, а кукла — нет. У куклы что на лице, то и внутри. Разбилась — видно. Треснула — видно. Все честно.

Моя мастерская — в Коломне, на Псковской, в первом этаже старого доходника с эркером. Район тихий, окраинный по петербургским меркам, хотя от Никольского собора десять минут пешком. Я люблю тут гулять вечером: каналы, горбатые мостики, львы на воротах, зеленые купола Никольского в подсветке отражаются в воде. Захожу в кофейню на углу Мясной — там варят на песке, по-восточному, густой, с кардамоном; хозяин-азербайджанец зовет меня «докторшой для игрушек» и всегда доливает бесплатно.

Живу одна. Работа кропотливая: подобрать оттенок фарфора, восстановить кракелюр, вставить глаза. Глаза — самое сложное. Хорошие антикварные глаза делали из выдувного стекла, с прожилками, и в них вставляли — да, вставляли настоящие человеческие реснички. И волосы на париках — тоже человеческие. Так раньше делали. Ничего страшного. Материал как материал.

Старик пришел в конце октября, к закрытию. Пальто драповое, старое, при том что на улице еще плюс десять. Лицо серое, глаза слезящиеся, руки в перчатках, которые он не снял даже в тепле.

Он вкатил тележку. На тележке, укрытая простыней, сидела кукла.

В человеческий рост. Я таких видела на фото — салонные, начала века, для витрин. Но эта была... неправильная. Слишком тяжелая, тележка под ней скрипела. Простыня обрисовывала колени, кисти рук, склоненную голову.

— Почините ей лицо, — сказал он. Голос сухой, шелестящий. — Щечка треснула. И глаз мутнеет. Она этого стесняется.

Я откинула простыню — и отступила.

Лицо было прекрасно и жутко. Восковое, не фарфоровое; воск, тонированный под живую кожу, с прожилками, с пушком. Глаза — стеклянные, голубые, влажные на вид. Парик — темные волосы, уложенные, настоящие, с проседью у виска. Проседь. У куклы. Кто вставляет седые волосы в куклу?

— Не открывайте платье, — повторил старик. — Она этого не любит. Просто лицо. Я приду утром.

И ушел, оставив тележку. Пальто его в дверях пахнуло — не нафталином. Другим. Сладковатым, тяжелым, знакомым любому, кто хоть раз стоял у гроба.

Я осталась одна. С ней.

Я работала при лампе. Воск под пальцами был холодный, как и положено воску. Но местами — местами он поддавался странно, будто под ним что-то плотное, не деревянный каркас, а... Я гнала эту мысль.

Музыкальная шкатулка на полке вдруг завелась сама. Старая, я ее реставрировала для клиента, у нее сломан завод — она не может играть сама. Но она играла. Тихо, дребезжаще, «Спокойной ночи, малыши».

«Спят усталые игрушки, книжки спят, / Одеяла и подушки ждут ребят...»

Я подошла выключить — и увидела в отражении витринного стекла, что кукла за моей спиной сидит чуть-чуть иначе. Голова склонена не так. Рука, что лежала на колене, теперь у края платья.

Шкатулка допевала.

«Баю-бай, должны все люди ночью спать...»

Я должна была уйти. Должна была бросить все и уйти.

Вместо этого я нарушила единственную просьбу. Я приподняла край платья.

Под платьем не было каркаса.

Под платьем была она. То, что осталось от нее, — высушенное, обтянутое воском там, где не хватало, скрепленное, восстановленное чужой любящей и безумной рукой. Кольцо на пальце. Медальон на груди. И бирка, старая картонная бирка морга, с датой сорокалетней давности и фамилией, которую я, испугавшись, не запомнила — а зря.

За спиной скрипнула тележка.

Я обернулась. Кукла смотрела на меня. Прямо. Влажными голубыми глазами. И рот — восковой, мягкий рот — был приоткрыт, как перед словом.

В дверь постучали.

— Уже утро, — прошелестело из-за двери. Старик. Он не уходил. Он стоял под моим окном всю ночь, в драповом пальто, и ждал. — Вы ее открыли. Я же просил. Она теперь расстроена.

Замок щелкнул сам. Он вошел. Снял наконец перчатки — под ними были руки, которые я не хочу описывать, руки того, кто десятилетиями касался мертвого и научился любить его больше живого.

— Ничего, ничего, — сказал он ласково, но не мне. Ей. Гладя восковую щеку. — Не сердись, дорогая. Мы найдем тебе подружку. Ей одиноко, понимаете, — это он уже мне, и глаза его были совершенно спокойны, спокойны, как у человека, который давно все для себя решил. — Ей нужна компания. А вы так хорошо чините лица.

Он запер дверь изнутри. Ключ спрятал в карман.

Шкатулка завелась снова.

«Баю-бай...»

И кукла, я клянусь, кукла на тележке медленно, со скрипом воска, повернула ко мне голову и улыбнулась. По-женски. По-родственному. Будто рада наконец не быть одной.