Незаменимый человек: рассказ в духе Аркадия Аверченко

Есть люди, без которых, как известно, ничего на свете сделаться не может. Про них так и говорят: «незаменимый человек». И вот что интересно: сам-то незаменимый человек знает это про себя раньше всех остальных — задолго до того, как об этом догадаются окружающие.

Такой человек был у нас в редакции. Звали его Прохор Матвеевич Гвоздев, служил он корректором, и убежден был, что если он однажды заболеет, то газета не выйдет, город остановится, а земной шар, покряхтев, сойдет с орбиты.

Входил он по утрам так, будто входит не в редакцию, а в осажденную крепость, которую только он один и способен удержать.

— Ну-с, — говорил он, потирая руки и оглядывая нас с выражением полководца, обозревающего необученное войско. — Что бы вы тут все без меня делали, а? Страшно подумать.

Мы не думали. Нам, признаться, было не страшно. Но перечить незаменимому человеку — все равно что объяснять коту, что рыба вообще-то не его. Себе дороже.

Гвоздев ловил опечатки. Это была его страсть, его религия, его, если хотите, способ доказать мирозданию, что оно без него — пропало бы. Он находил опечатку там, где ее не было. Он находил ее там, где ее не могло быть в принципе. Однажды он вычеркнул слово в телеграмме министра, заменил на свое, а когда выяснилось, что у министра было правильно, объявил, что министр — тоже человек и вполне мог ошибиться, а Гвоздев — не мог.

Логика, против которой бессильна артиллерия.

И вот однажды редактор наш, человек тихий и замученный, как все редакторы на свете, решился на страшное. Он вызвал Гвоздева и сказал ему — не глядя в глаза, потому что в глаза такое не говорят:

— Прохор Матвеевич. Голубчик. Вы бы… отдохнули. Недельки две. Съездили бы к морю. А то ведь работаете без роздыху, здоровье — оно не казенное.

Гвоздев побледнел.

Потом покраснел. Потом снова побледнел — вся эта иллюминация проделалась на его лице за какие-нибудь три секунды, и я, глядя на него, подумал, что вот так, должно быть, выглядит человек, которому сообщили, что Солнце решило впредь обходиться без его услуг.

— Вы, — сказал он наконец шепотом, — хотите проверить, выйдет ли газета без меня.

— Да что вы, Прохор Матвеич, помилуйте…

— Хотите. Я вижу. Ну что ж. — Он поднялся во весь рост, маленький, как гвоздь, оправдывающий фамилию. — Пусть. Я поеду. И вы увидите. Вы все увидите, во что превратится эта газета через три дня.

Он уехал.

И вот тут начинается самое интересное.

Первый день без Гвоздева прошел так, как проходят обычные дни: с грехом пополам, с руганью, с двумя пропущенными запятыми, которых, кроме нас, никто и не заметил. Второй день — тоже. Газета выходила. Город стоял, где стоял. Земной шар вертелся с прежним, оскорбительным для Гвоздева равнодушием.

На третий день пришло письмо.

Гвоздев писал с моря. Писал, что здоровье его поправляется скверно, потому что он ни минуты не может думать о здоровье — он думает о газете. «Представляю себе, — писал он, — тот хаос, ту вакханалию опечаток, в которую вы там, без меня, погрузились. Крепитесь. Я скоро вернусь и все исправлю». В конце он приписал: «Вышлите мне последние номера. Хочу оценить размеры катастрофы».

Мы выслали.

Мы, каюсь, были не без греха: мы выслали ему самые чистые номера, какие только вышли, — вычитанные, вылизанные, без единой блохи. Просто чтобы человек не расстраивался у моря.

Лучше бы мы этого не делали.

Через день пришла телеграмма. Всего два слова, но каких! «БЕЗ МЕНЯ ЛУЧШЕ ТЧК». А еще через день Прохор Матвеевич Гвоздев вернулся сам — почерневший, осунувшийся, с лицом человека, у которого отняли смысл жизни и не предложили ничего взамен.

Он вошел тихо. Без «что бы вы тут без меня». Сел за свой стол. Взял гранки. И вдруг я увидел, как он — незаменимый, непогрешимый, вычеркивавший министров — сгорбился над листом и стал искать опечатку с такой отчаянной, почти детской надеждой, с какой ищут не ошибку, а собственную нужность.

И не находил.

И тогда мы — весь стол, все, не сговариваясь, — стали делать опечатки нарочно. По одной в день. Маленькой, безобидной, но такой, чтобы он нашел. Чтобы вечером он поднял голову, потряс гранками и сказал, оживая на глазах:

— Ну вот! Что бы вы без меня делали, а? Страшно подумать!

И мы соглашались. Хором. От всей души.

Потому что, скажу я вам, нет на свете более несчастного создания, чем незаменимый человек, которому доказали, что он заменим. И нет добрее дела, чем позволить ему этого никогда не узнать.