Нос майора Ковалева баллотируется в депутаты

Марта двадцать пятого числа, в Петербурге, случилось происшествие до того странное, что даже цирюльник Иван Яковлевич, повидавший на своем веку всякого — и носы, и подбородки, и то, что между ними, — только развел руками. А случилось вот что. Нос коллежского асессора Ковалева, тот самый, что однажды уже отлучался от хозяйского лица и разгуливал по Невскому в мундире статского советника, — снова пропал.

Но на сей раз пропал он не абы как. Пропал со смыслом. С амбицией, я бы даже сказал. Ибо в тот же вечер на тумбе у Казанского собора появилась афиша, где черным по белому — вернее, по слегка пожелтевшему — значилось, что некий господин Носов выдвигает свою кандидатуру в городскую управу.

Ковалев узнал об этом за завтраком.

Он, надобно сказать, только что намазал маслом булку и поднес ее ко рту, как вдруг ощутил на лице пустоту. Гулкую. Позорную. Провел ладонью — ровное место, точно блин. И запаха масла он не слышал, и кофею не слышал, а слышал только, как в груди у него что-то екнуло и покатилось вниз, будто уронили в колодец медный пятак.

«Опять!» — вскрикнул он и уронил булку маслом книзу, как оно, по подлости вещей, всегда и падает.

На улицу он выскочил, замотав лицо платком до самых глаз, — прохожему могло показаться, что у господина флюс или же он скрывается от кредиторов, что в Петербурге, впрочем, одно другому не помеха. И первое, что он увидел, была она. Афиша. «Носов И. Я. Человек с принципами. Голосуйте за того, кто всегда впереди!»

Впереди. Каково?

— Это низость, — прошептал Ковалев в платок. — Это прямая, неприкрытая низость.

Он кинулся было к городовому, да передумал: что городовому скажешь? «Милостивый государь, мой собственный нос идет против меня на выборах»? Городовой, человек служивый, приличный, еще, чего доброго, отведет в желтый дом, а оттуда, как известно, коллежскими асессорами не выходят.

И Ковалев решил действовать тонко.

Он отыскал предвыборную контору господина Носова — а помещалась она, представьте, в бельэтаже, за стеклянной дверью, и на двери золотом. Все чинно. Секретарь, моложавый, с прыщиком на подбородке (и, что особенно уязвило Ковалева, с прекрасным, дерзким, вздернутым носом), спросил его:

— Вам по какому вопросу?

— По личному. Крайне личному. Можно сказать, по кровному.

— Господин кандидат сейчас репетируют речь. Присядьте.

Ковалев сел. Из-за двери доносилось глубокое, самоуверенное, чуть гнусавое — а как же иначе — красноречие. «...и потому, господа, я утверждаю: пора городу вздохнуть полной грудью!» Аплодисменты. Носов репетировал даже аплодисменты — сам себе хлопал, надо думать, локтями по столу, ибо рук у него, у носа-то, отродясь не водилось.

Наконец впустили.

Нос сидел в креслах. В хорошем сюртуке, при часах, солидный, отъевшийся — за две недели самостоятельной жизни он положительно раздобрел. Увидев Ковалева, он и бровью не повел. Бровей у него, впрочем, тоже не было, но выражение сделалось таким, будто повел.

— Чем обязан?

— Милостивый государь, — начал Ковалев, и голос его дрогнул, как студень на подносе, — вы, кажется, изволите не узнавать меня.

— Отчего же. Узнаю. Избиратель.

— Я вам не избиратель! Я — лицо! То есть я — то лицо, к которому вы... на котором вы... от которого вы, милостивый государь, самовольно отделились!

Нос помолчал. Потом сказал ровно, с той чугунной вежливостью, какою чиновники высшего разбора умеют довести человека до белого каления:

— Не понимаю, о чем вы. Я — самостоятельная единица. У меня своя программа. Свои избиратели. А вы, судя по всему, человек без лица — так что же вам угодно советовать людям, у коих оно имеется?

Вот тут Ковалева и подкосило.

Он хотел возразить — и не нашел слов. Действительно: без лица. Голый факт, хоть в протокол заноси. Кто же станет слушать безносого? Кто подаст ему руку? Какая Подточина отдаст за него дочку?

— Но позвольте, — залепетал он, — ведь это же вопиюще против натуры! Нос не может быть сам по себе! Нос есть часть! Придаток!

— В наше время, — холодно отвечал Нос, поправляя манжету, которой у него не было, — часть очень даже может сделаться целым. Все зависит от того, кто громче о себе заявит. Вы вот молчали сорок лет. А я за две недели — в газетах.

И это, господа, было чистейшей правдой, и оттого вдвойне обидно.

Чем кончилось? А ничем особенным не кончилось. Так уж в Петербурге заведено, что самые несообразные дела рассасываются сами собою, как сахар в горячем.

Седьмого апреля Нос благополучно провалился на выборах — не потому, что избиратели раскусили обман, а потому, что накануне он поссорился с влиятельным газетчиком из-за того, кому первому кланяться при встрече. Газетчик написал фельетон. В фельетоне Носа назвали «выскочкой, не имеющим за душой ничего, кроме собственной переносицы». Публика похохотала — и отвернулась.

А Ковалев в то же утро проснулся и — нашарил на лице нос. Свой. На месте. Слегка, правда, простуженный и, кажется, отдающий чужим табаком, но — свой.

Он подбежал к зеркалу, скосил глаза и долго, любовно его разглядывал. Нос имел вид пристыженный. Провалился ведь. Вернулся к хозяину, как вернулся бы блудный сын, только без тельца упитанного, потому что тельца никто резать не стал.

— То-то же, — сказал Ковалев строго. — Знай свое место.

И высморкался. С наслаждением. С властным, хозяйским чувством.

Впрочем, кто его знает. Может, все это выдумки, и никаких выборов не было, и афиши не было, а был у Ковалева просто дурной сон после жирного ужина. Но ведь и в самом деле, если хорошенько вдуматься, — сколько их, безносых, ходит нынче по свету и раздает советы! И ничего. И слушают. Вот что во всей этой истории всего страннее и непонятнее. А что странно да непонятно — то, стало быть, и правдиво.