Обломов: Пробуждение (Ненаписанная глава)

Прошло три года после кончины Ильи Ильича Обломова. Штольц, верный своему слову, воспитывал маленького Андрюшу — сына Обломова и Агафьи Матвеевны. Мальчик рос странным ребёнком: в нём удивительным образом сочетались деятельная натура Штольца, прививаемая воспитанием, и та самая мечтательная обломовская нега, что текла в его крови.

Однажды осенним вечером, когда дождь барабанил по стёклам петербургской квартиры Штольцев, Ольга Ильинская застала мужа в странной задумчивости. Андрей Иванович сидел у камина, держа в руках старый халат — тот самый, обломовский, который он зачем-то сохранил.

— Андрей, что с тобой? — спросила Ольга, опускаясь в кресло напротив. — Ты сегодня сам не свой.

Штольц не сразу ответил. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на его лицо, и в этом неверном свете Ольге показалось, что муж её постарел за этот год.

— Я думаю об Илье, — наконец произнёс Штольц. — Знаешь, Ольга, чем больше проходит времени, тем меньше я понимаю его. И тем больше... тем больше начинаю понимать.

— Это противоречие, Андрей.

— Да, противоречие. Вся жизнь — противоречие. Я всю жизнь бежал, действовал, строил. А он лежал на диване и мечтал. И вот теперь я сижу у камина с его халатом в руках и спрашиваю себя: кто из нас был счастливее?

Ольга промолчала. Она знала эти минуты у мужа — редкие минуты сомнения, которые он никому другому не показывал.

— Андрюша сегодня опять не хотел вставать, — сказала она, переводя разговор. — Лежал в постели до полудня. Говорит: «Зачем вставать, если можно думать?»

Штольц горько усмехнулся:

— Кровь. Обломовская кровь. Я учу его немецкому, математике, истории. Заставляю двигаться, работать, думать деятельно. А он смотрит на меня своими большими серыми глазами — глазами Ильи — и спрашивает: «Дядя Андрей, а зачем всё это?»

— И что ты отвечаешь?

— Я отвечаю: чтобы жить. А он говорит: «Папенька тоже жил. Только по-другому».

Ольга встала и подошла к окну. Дождь усилился, и Петербург за стеклом превратился в размытое серое пятно.

— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь, — ты никогда не рассказывал мне, как именно умер Илья Ильич.

— Тихо, — ответил Штольц. — Он умер тихо. Заснул и не проснулся. Агафья Матвеевна сказала, что накануне он был необыкновенно весел. Играл с Андрюшей, ел пироги, даже вышел во двор посмотреть на закат. А ночью сердце остановилось.

— Он был счастлив?

— Думаю, да. По-своему. По-обломовски.

Разговор прервал стук в дверь. Горничная доложила, что пришёл Захар.

Старый слуга Обломова появился в дверях — ещё более обветшалый, чем прежде, с трясущимися руками и мутным взглядом. После смерти барина он окончательно опустился: пил, бродяжничал, побирался у церквей. Штольц несколько раз предлагал ему место, но Захар отказывался.

— Барин Андрей Иванович, — прохрипел Захар, кланяясь, — простите, что тревожу. Я пришёл... пришёл попрощаться.

— Попрощаться? Куда же ты собрался, Захар?

— Помирать, барин. Чую, скоро. Вот пришёл сказать... и отдать.

Он порылся за пазухой и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший от времени.

— Это Илья Ильич писали. Давно ещё, когда вы их в деревню возили. Велели после смерти ихней вам отдать. А я, старый дурак, забыл. Только вчера нашёл, в подкладке сюртука.

Штольц взял письмо. Руки его дрогнули, когда он узнал знакомый почерк — крупный, неровный, с характерными завитушками.

— Ступай, Захар, — сказал он. — Завтра приходи, я найду тебе место. Тёплое, спокойное.

— Благодарствуйте, барин. Только не надо мне места. Мне бы к Илье Ильичу поскорее.

Захар поклонился и вышел, шаркая разбитыми сапогами.

Ольга подошла к мужу:

— Читай вслух.

Штольц развернул письмо и начал читать:

«Друг мой Андрей!

Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет. Не скорби обо мне — я прожил жизнь так, как хотел, хотя ты никогда этого не понимал и не примешь.

Ты всегда спрашивал меня: зачем я лежу? почему не действую? отчего не живу, как все? Теперь, когда ничто уже не имеет значения, я отвечу тебе.

Я искал покоя, Андрей. Не лени — покоя. Это разные вещи, хотя ты их путаешь. Лень — это когда не хочешь делать то, что должен. А я не хотел делать то, что делают все, потому что не понимал — зачем. Зачем бежать, суетиться, копить деньги, добиваться чинов? Ради чего?

Ты скажешь: ради жизни. Но разве моя жизнь на диване — не жизнь? Я мечтал, Андрей. Я создавал миры в своей голове — прекрасные, совершенные миры, где нет суеты, обмана, борьбы. Я был счастлив в этих мирах. Разве это не стоит всех твоих деловых успехов?

Ты женился на Ольге, которую любил я. Не упрекаю тебя — я сам её оттолкнул, потому что знал: она ищет того, чего я дать не могу. Она ищет движения, а я предлагал покой. Вы подходите друг другу, и я рад за вас обоих.

Агафья Матвеевна — другое дело. Она не искала во мне ничего, кроме меня самого. Она кормила меня, заботилась обо мне, любила меня — просто так, без условий, без требований. С ней я был счастлив тем простым, тихим счастьем, которого искал всю жизнь.

Позаботься об Андрюше, Андрей. Но не делай из него себя. Пусть он найдёт свой путь — даже если этот путь будет похож на мой. В мире должны быть и деятели, и мечтатели. Без мечтателей мир стал бы слишком жёстким и холодным.

Прощай, друг. Не суди меня строго. И иногда, устав от дел, позволь себе прилечь на диван и помечтать. В память обо мне.

Твой Илья Обломов».

Штольц опустил письмо. Ольга плакала беззвучно, отвернувшись к окну.

— Он всё понимал, — сказал Штольц. — Всё время понимал, а я думал, что он не способен понимать.

— Мы все думали, — ответила Ольга сквозь слёзы. — Мы все ошибались.

Они долго молчали. Огонь в камине догорал, и комната постепенно погружалась в темноту.

— Я пойду к Андрюше, — сказал наконец Штольц, вставая. — Расскажу ему об отце. Настоящем отце, не том, каким я его представлял.

Он вышел, унося с собой письмо.

Ольга осталась одна. Она взяла халат Обломова, который муж оставил в кресле, и поднесла к лицу. Халат ещё хранил слабый запах — запах табака, яблок и чего-то неуловимого, что было самим Обломовым.

«Прости меня, Илья, — подумала она. — Я тоже не понимала. Я хотела переделать тебя, а надо было просто любить — такого, какой ты есть».

За окном дождь стихал. Тучи расходились, и между ними проглядывала луна — большая, жёлтая, спокойная. Такая же, как над Обломовкой в те далёкие летние ночи, о которых так любил вспоминать Илья Ильич.

А в детской Штольц сидел у кровати маленького Андрюши и рассказывал ему о человеке, который умел мечтать. И мальчик слушал, широко раскрыв серые глаза — глаза своего отца — и в этих глазах мерцало что-то, чего Штольц никогда не видел раньше: не обломовская сонливость, не деятельный блеск, а что-то третье, новое, своё.

«Может быть, — подумал Штольц, — может быть, он найдёт ответ, которого не нашли ни я, ни Илья. Может быть, он соединит в себе то, что мы так и не смогли соединить».

Мальчик заснул с улыбкой на губах. Штольц вышел тихо, бережно прикрыв дверь.

В ту ночь ему приснилась Обломовка — такой, какой описывал её Илья: тихая, залитая солнцем деревня, где время остановилось, где никто никуда не торопится, где жизнь течёт размеренно и спокойно, как широкая река. И в этом сне Штольц впервые почувствовал то, о чём всю жизнь говорил ему друг: великий, всеобъемлющий покой, в котором нет места тревогам, сомнениям, вечной погоне за чем-то.

Он проснулся поздно, почти к полудню. Ольга с удивлением смотрела на него — обычно Андрей Иванович вставал с рассветом.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Я видел прекрасный сон, — ответил Штольц и улыбнулся. — Я видел Обломовку.

И Ольга поняла, что что-то изменилось. Не в мире — в них самих. Илья Ильич Обломов, которого они похоронили три года назад, продолжал жить — в письме, в халате, в глазах маленького Андрюши, в том новом понимании, которое медленно, но неуклонно прорастало в их душах.

Может быть, думала Ольга, может быть, в этом и был смысл его жизни. Не в том, чтобы сделать что-то великое, а в том, чтобы напомнить миру: не всё измеряется действием, не всё определяется пользой. Есть ещё мечта, есть покой, есть простое счастье бытия.

И это тоже — жизнь. Настоящая, полноценная жизнь.

Обломовская.