Обратная тяга

Дым.

Не тот, что от шашлыка на майские, — рабочий. Тяжелый, с кислинкой, от которой першит в горле и тянет сплюнуть. Костя Шабалин знал этот запах, как собственную прихожую: где порог, где косяк, где пригнуться, чтоб не приложиться лбом. Одиннадцать лет наладчиком котельных, из них семь — по школам и садикам Рубцовска. Отдельная дисциплина, между прочим. Потому что в школе всегда что-нибудь заложено кирпичом. Всегда. Причем заложено при позапрошлом директоре, а спрашивают почему-то с тебя.

Пятнадцатое октября, пуск отопительного. Подвал девятой школы: трубы в паутине, лампочка на скрутке, календарь за позапрошлый год с котятами — кто-то же его вешал, значит, кому-то было надо.

— Сифонит, — сказал Костя стене.

Стена промолчала. Стены вообще неразговорчивые, за это он их и любил.

Нюх у него был редкий. Настоящий, собачий. Начальник, Палыч, водил его по объектам как таможенную овчарку: «Шабалин, нюхни». И Шабалин нюхал, вел носом вдоль обвязки, тыкал пальцем — вот здесь, под третьим фланцем, — и там было. Всегда было. Мужики ржали, что у Кости в паспорте вместо профессии надо писать «прибор».

В тот день прибор опоздал. Секунд на тридцать, не больше. А тридцать секунд в подвале с опрокинутой тягой — это, знаете ли, целая биография.

Голова сделалась легкой и чужой, будто шарик на нитке. Костя успел подумать про недоделанный забор на даче и про то, что Ленка его убьет, если он тут ляжет.

Потом темнота.

***

Очнулся от того, что спине холодно, а лицу жарко. Так бывает у костра, когда сидишь задом к реке.

Свод. Низкий, каменный, закопченный до бархата. Вдоль стены — длинные корыта, в них тлеет что-то оранжевое, спрессованное, вроде сланцевой плитки, и над каждым корытом дрожит воздух. Люди. Невысокие, кряжистые, в стеганых куртках, с лицами землистого цвета — не от грязи, а изнутри, из-под кожи. Женщина с косой, обернутой вокруг головы дважды, поставила перед ним плошку и сказала:

— Дышишь? Дыши, пока дышится.

Слов он не знал. Смысл пришел сам, с задержкой в полсекунды, как перевод в дешевом сериале.

А потом на изнанке век — он потом специально зажмуривался, проверял — проступили буквы:

[Уложение приняло тебя. Имя: Шабалин Константин. Уровень 1. Умений нет.]
[Дар при входе: Чутье на тягу (1). Ты слышишь, куда идет воздух.]

— Издеваетесь, — сказал Костя вслух. — Мне это и дома бесплатно выдавали.

***

Город назывался Задол. Хотя какой город — семь ярусов, вырубленных в горе еще «дедами дедов»: лестницы, галереи, вода по деревянным желобам и везде, везде эти корыта с жаровым камнем. Камень грел отлично. Камень же и убивал.

«Серый сон» — так они это звали. Человек лег, а утром он холодный, и лицо у него спокойное, чуть розоватое.

Услышав про розоватое, Костя сел на ступеньку и сказал плохое слово. Длинное.

Потому что розовое лицо — это угарный. Это ровно то, от чего он сам сюда, если можно так выразиться, приехал.

На нижних ярусах умирали чаще. Зимой — по человеку в неделю, иногда семьями. Считалось, что виноват «нижний ветер». И еще считалось, что нижним просто не повезло родиться нижними, а против рождения не попрешь.

Он полез смотреть.

Три дня лазил по галереям с горящей лучиной наперевес, как последний дурак, и все три дня на него смотрели именно так. Тяга в общей шахте шла вверх — нормально шла. Дымоходы от жаровен сводились туда же, криво, но терпимо. А приток?

Приток был. Когда-то.

Ему показали заложенные камнем отдушины в нижних галереях. Их замуровали лет сорок назад, при старом распорядителе, потому что «дуло и мерзли дети».

Вот и все. Вся тайна подгорного города. Заложили приток — и Задол начал тихо себя душить, растянув удовольствие на два поколения. Никакого проклятия. Никакой злой воли. Обычная человеческая забота, доведенная до могилы.

[Задача понята: «Отчего Задол не дышит». Опыт: +40.]
[Уровень 2. Чутье на тягу (2). Новое умение: Ремесленный расчет (1).]

***

Огневого старосту звали Бурт. Плечи как у шкафа, борода лопатой, глаза умные — вот это было хуже всего. С дураком проще.

— Ты хочешь пробить дыры в стенах, — сказал Бурт, не глядя. — Чтобы в город зашел холод. Чтобы мы жгли вдвое больше камня. Камень возят снизу, из Тесни. Знаешь, сколько людей ложится в Тесни за одну зиму добычи?

— Знаю. Ты мне вчера говорил.

— Значит, ты хочешь убить их, чтобы согреть этих.

Костя молчал. Потому что мужик был прав. Наполовину — но прав.

— Я не дыры хочу, — сказал он наконец. — Я хочу, чтоб оно шло. Печка не греет воздухом, Бурт. Печка греет камнем. А воздух должен идти сквозь и уходить. Дай мне одну галерею. Самую поганую. Ту, где чаще всего ложатся.

Староста посмотрел на него так, как смотрят на человека, который предлагает поставить на чужие деньги.

— Шестая нижняя, — сказал он. — Там позавчера трое.

***

Дальше пошла работа, а работа — она везде работа.

Сначала Костя сделал то, за что его на земле уважал даже вредный Палыч: измерил. Никаких приборов, само собой. Взял тонкую полоску бересты, привязал к палке — и пошел по ярусу, отмечая мелом, куда она клонится. Свою «лучинку правды» он потом еще месяц не выпускал из рук.

Полоска в шестой нижней висела мертво. Как повешенная.

Второе: он заставил вскрыть две старые отдушины — не все, две, — и сделал в них заслонки из плетенки, обмазанной глиной. Чтоб можно было прикрыть в мороз. Люди должны иметь возможность крутить ручку, иначе они замуруют все обратно, это Костя знал еще по школьным вахтершам, которые затыкали приточку тряпками.

Третье, главное. Дымоходы у них выходили на склон горы просто дырой в камне. И при определенном ветре — том самом, «нижнем», — в эту дыру задувало, и весь дым шел обратно в галереи. Обратная тяга. То, что чуть не убило его на девятой школе.

Он нарисовал углем на стене дефлектор. Обычный, дурацкий, жестяной зонтик с юбкой, который у нас ставят на любую печную трубу от Калининграда до Магадана. Кузнец Ярка — парень лет семнадцати, с обожженными до блеска руками, — смотрел на рисунок минут пять. Или три. Или десять, кто там считал.

— Так это же просто шапка, — сказал он с обидой.

— Ага. Просто шапка. Ты сначала сделай, потом обижайся.

[Умение: Ремесленный расчет (2).]
[Новое умение: Объяснить на пальцах (1). Тебя понимают люди, которые не хотят понимать.]

***

Они поставили две шапки. Обе — в четвертый день, к вечеру, потому что Ярка уперся и не ушел спать.

А ночью задул нижний.

Костя проснулся от того, что у него звенело в затылке — не от звука, от давления. Он выскочил в галерею и понял: третья шапка. Он не поставил третью. Ту, что над старым сбросом, которым давно не пользовались и про который Бурт сказал «да он заложен», а он был не заложен, он был просто забит птичьими гнездами, и вот теперь все это тянуло вниз, в жилой ярус, как в трубу.

В шестой нижней спали девятнадцать человек.

Он бежал и орал. Потом уже не орал — воздуха не было, был кисель. Тащил за шиворот, за ноги, за что придется. Помнит бабку, которая упиралась и требовала свой сундук. Помнит, как Ярка вынес двоих детей сразу, под мышками, как поросят. Помнит, что на четвертом заходе перестал чувствовать запах.

Совсем.

Вытащили восемнадцать.

Бабку с сундуком — да, ее тоже. Не вытащили деда Кожуха, который спал у самой стены и, наверное, даже не проснулся. Его нашли под утро. Лицо спокойное, чуть розоватое.

[Уровень 5. Умения: Чутье на тягу (4), Ремесленный расчет (3), Объяснить на пальцах (2).]
[Утрачено безвозвратно: обоняние. Отравление тяжелой степени. Восстановлению не подлежит.]

Костя сидел на ступеньке, смотрел на эту надпись под веками и почему-то смеялся. Тихо, некрасиво, с хрипом.

Прибор сломался. Одиннадцать лет носил в себе прибор — и вот, пожалуйста.

Ярка сидел рядом и не спрашивал, чего он ржет. Хороший парень. Такому не надо объяснять на пальцах.

***

К зиме шапки стояли над всеми двадцатью сбросами Задола. Заслонки крутили сами жильцы — и, конечно, половину закрыли наглухо, и, конечно, Костя ходил и открывал, и ругался, и снова ходил. Это, в общем, и есть работа наладчика: не поставить, а заставить работать после того, как ты ушел.

За зиму серым сном легли двое. Не сорок. Двое.

Бурт пришел в конце месяца сеногноя, поставил на стол кувшин и сказал:

— Ты не сказал, что за это заплатишь ты.

— А кто-то должен был, — Костя пожал плечами. — Я так-то дешево отделался. У нас за такое обычно берут целиком.

— У вас, — повторил староста. — Вот про «у вас» и поговорим. Пойдем.

Они спустились ниже шестой. Ниже восьмой, которой на плане не было. Там, в тупике, за осыпью, лежала железная створка — старая, ржавая, но кованая иначе, чем куют в Задоле: ровно, машинно, с фаской.

Костя протер ее рукавом.

Под ржавчиной проступило клеймо. Пять букв, цифры года.

Наши буквы.

— Читаешь? — тихо спросил Бурт.

— Читаю, — сказал Костя. И сел прямо на камень, потому что ноги как-то сами.

Год был семьдесят четвертый. И кто-то — до него, задолго до него — притащил сюда котельное железо и поставил эту створку, и заварил ее изнутри, и, судя по всему, очень не хотел, чтобы ее открывали.

Он потрогал шов. Шов был хороший. Аккуратный, ровненький, полуавтомат.

В горле у Кости запершило — и он с досадой понял, что даже не может почувствовать, чем тут пахнет.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь и отряхивая колени. — Ярку зови. И лом неси.