Очки, или Как я себе учености на два рубля прикупил

Есть люди, которые носят очки, чтоб лучше видеть. А я, братцы мои, по гордыне своей нацепил их, чтоб на меня лучше глядели. Разница вроде пустячная. А через нее вся моя недолгая ученость и приключилась.

Служил я тогда счетоводом. Контора наша занималась заготовкой, а чего именно — я вам, признаться, за семь лет так толком и не понял. Заготовляли и заготовляли. Бумаги много, дела мало.

И вот сижу я как-то, щелкаю на счетах, а мимо идет новый инженер, Востряков. Молодой, а весь в стеклах. Очки на нем — серьезные, в толстой оправе, будто два иллюминатора. И все перед ним расступаются. Уважают.

А меня, братцы, не уважали. То есть здоровались, конечно; а чтоб расступиться — нет. Такого за мной не водилось.

Стал я думать. Думал долго — дня три, наверное, а может, и меньше, кто ж это считает. И надумал вот что: не в человеке, стало быть, дело, а в стеклах. Стекла человеку значительности прибавляют. Как ордена, только дешевле.

Пошел я в оптику на Садовой. Стоит за прилавком барышня, скучает.

— Мне, — говорю, — очки. Посолиднее.

— А зрение, — спрашивает, — какое у вас?

— Зрение, — отвечаю с достоинством, — хорошее. Я не по зрению. Я по внешности.

Барышня на меня поглядела, как на редьку. Но виду не подала — воспитанная.

— Тогда, — говорит, — берите с простым стеклом. Оправа есть роговая, два сорок.

— Нет, — говорю. — Простое не пойдет. Мне чтоб как у людей. Чтоб стекло было в стекле видать. Толстое давайте.

И взял я, дурак, очки самые сильные, какие у ней нашлись. Для человека, у которого глаза, извиняюсь, минус восемь. А у меня-то — единица к единице, орел.

Нацепил я их прямо в дверях — и мир вокруг поплыл. Прилавок поехал вбок. Барышня растроилась. Я за косяк ухватился, но иду. Иду при полном культурном достоинстве.

А дальше началось мое величие.

Прихожу назавтра в контору. Медленно так вхожу, важно; иначе в этих стеклах и нельзя — навернешься. И — братцы мои! — Клавдия Петровна из планового привстала. Курьер Гаврилыч мне дверь придержал. А сам Востряков, инженер, кивнул как равному.

Подействовало. Ах, как подействовало.

Стал я в них ходить каждый день. Что мне, что ничего не видно, — зато глядят. Бумаги свои я к тому времени и без глаз щелкал, наизусть, по привычке пальцев. А когда кто подходил — я снимал очки, тер их бархоткой (специально купил, за полтинник) и глядел на человека прищурясь, устало. Как ученый, которого отвлекли от великой мысли.

— Замотался я нынче, Иван Матвеич, — говорил я. — Глаза-то не казенные.

И все сочувствовали. И носили мне то чаю, то печенья. Меня, счетовода за девяносто рублей, в конторе зауважали, как профессора. Две недели я так прожил. Лучшие, может, две недели в моей служебной биографии.

А тут — собрание. Годовое, торжественное. С графином на трибуне, с красной скатертью, с приезжим товарищем из главка. И объявили: будут вручать премии передовикам. Конверты. С деньгами.

И вызывает меня наш председатель, Пал Палыч, и говорит:

— Ты, Ситников, человек у нас теперь солидный, уважаемый. Доверим тебе премии вручать. От месткома. Стой у трибуны, я фамилию называю — ты конверт даешь и руку жмешь. Справишься?

Тут бы мне, братцы, и сознаться. Тут бы и сказать: Пал Палыч, стекла у меня обманные, я в них дальше носа не вижу. Но — гордость. Гордость, будь она неладна. Сказал: справлюсь.

Вышел я к трибуне. Зал — как в тумане. Головы, головы; которые ближе — пятна, которые дальше — вовсе мгла. А снять очки на людях — да как же снять? Тогда весь мой профессорский капитал прахом.

Стою.

Пал Палыч читает: «Премируется товарищ Востряков, инженер, за перевыполнение!»

И хлопают. И встает кто-то в первом ряду, идет ко мне. Пятно движется. Мужское пятно, в темном. Ну, думаю, Востряков и есть — он всегда в темном.

Жму я этому пятну руку. Крепко жму, с чувством. Конверт сую.

— Поздравляю, — говорю, — голубчик, от всей души. Заслужили. Растете.

А в зале — тишина. Мертвая. И в этой тишине голос, не мой и не Пал Палыча, а вовсе незнакомый, приезжий такой, важный:

— Благодарствую. Только я, товарищ, из главка. Ревизор. Я мимо шел — воды в графин долить.

Снял я очки, братцы. Первый раз за две недели снял при людях.

И увидел все. Ох, как ясно я все увидел.

Стоит передо мной ревизор из главка — с моим конвертом в руке, в котором сорок рублей чужой премии. А настоящий Востряков еще только от своего стула отлипает, растерянный, в третьем ряду. А весь зал глядит на меня. И глядит уже не как на профессора.

Конверт я, конечно, отобрал. То есть не отобрал — попросил обратно. Ревизор отдал, усмехнулся и всю дорогу до Москвы, поди, про нашу заготконтору думал нехорошее.

Очки я после собрания снес обратно в оптику. Барышня та же скучала.

— Не подошли, — говорю.

— По зрению? — спрашивает.

— По уму, — говорю. — По уму не подошли.

Деньги мне вернули. Два сорок. А уважение — того, братцы, ни в какой оптике обратно не выдают. Проверено.