Он купил дом, чтобы купить меня

В Екатеринбурге снег ложится на гранит набережной Исети медленно, будто раздумывает. Не то что в Москве — там он валится сразу, деловито. Здесь другое. Здесь снег выбирает.

Я работала в бюро реставрации на улице Горького — той самой, где старые купеческие особняки жмутся друг к другу, как замерзшие птицы. Дом Севастьянова с его сумасшедшей неоготикой был через дорогу. Каждое утро я пила кофе у окна и смотрела на его зеленые башенки. Кофе, кстати, был дрянной. Но привычка.

Он вошел без стука.

Мужчина, которому, если верить местным газетам, принадлежала половина этого города — торговые центры на Малышева, стеклянный «Высоцкий», два завода где-то за Уралмашем, — стоял в дверях моей мастерской и смотрел. Не на реставрируемый киот. На меня. Так смотрят на вещь, которую уже оплатили и теперь прикидывают, куда поставить.

— Артем Данилевский, — представился он, хотя я знала. Кто ж его не знал.

— Мне известно, кто вы.

— Хорошо. Меньше слов. — Он снял перчатки, палец за пальцем, не торопясь. — Я купил особняк Севастьянова. Реставрацию поведете вы.

Я хотела сказать, что особняк — памятник федерального значения, что там очередь из подрядчиков, что так дела не делаются. Но он положил на мой стол папку. И договор, где моя фамилия уже была впечатана. Аккуратно. Заранее.

— Вы неделю за мной наблюдаете, — сказал он. — С того балкона. Я тоже умею смотреть.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Я согласилась. Конечно, согласилась. Не из-за денег — хотя цифра в договоре была неприличной. Из-за того, как он произнес «наблюдаете». Будто это было признание в чем-то.

Первый месяц мы почти не виделись. Я работала в холодных залах особняка, среди строительных лесов и запаха гипса, снимала слои поздней краски с потолочных розеток. Данилевский появлялся вечерами. Всегда без предупреждения. Всегда — когда я уже думала, что осталась одна.

— Вы едите? — спросил он однажды, застав меня с термосом в семь вечера.

— Иногда.

Он увез меня на Вайнера, в ресторан на верхнем этаже, где весь Екатеринбург лежал внизу, как рассыпанные угли. Я думала, будет разговор о работе. О сметах, о сроках. Ничего подобного.

— Расскажите про руки, — сказал он.

— Что?

— У вас руки в трещинах. От растворителя. Я хочу знать, что они делают.

И я рассказывала. Про то, как под слоем масляной краски проступает старое золото. Про то, что каждая реставрация — это спор с временем, у которого ты всегда проигрываешь, но красиво. Он слушал так, как никто меня не слушал. И это было страшнее любой угрозы.

Потому что я начала ждать этих вечеров.

Потом были мелочи. Мой сломанный каблук — на следующий день у входа в мастерскую стояла коробка. Не с новыми туфлями — с теми же, отремонтированными, будто он знал, что я к ним привыкла. Моя простуда — и на пороге квартиры на Циолковского, где я снимала комнату, появился человек с лекарствами и запиской: «Не приходите завтра. Дом подождет. Я — нет».

Я не понимала, что происходит. Забота это или сеть, которую медленно, петля за петлей, затягивают вокруг меня.

— Откуда вы знаете, где я живу? — спросила я при следующей встрече.

— Я знаю про вас все, Лиза. — Он сказал это спокойно, как о погоде. — С того дня, как увидел вас у окна.

— Это... — я искала слово. Приличное. — Это ненормально.

— Да. — Он не спорил. — Совершенно ненормально. Я в курсе.

Вот что сбивало с толку. Он не притворялся хорошим. Он знал, что переступает черту, и переступал ее глядя тебе в глаза.

Однажды вечером в особняке погас свет. Строители ушли, генератор молчал, и на весь дом остались только мы и желтое пятно от его телефонного фонарика. Мы стояли под той самой розеткой, которую я расчищала месяц. Свежее золото поблескивало над нами в полутьме.

— Красиво, — сказал он, не глядя вверх.

Он смотрел на меня. Расстояние между нами было — ладонь. Может, меньше.

— Вы все это затеяли ради дома? — спросила я. Голос сел.

— Я купил дом, — он наклонился ближе, и я почувствовала холод улицы на его пальто и что-то теплое под ним, — чтобы иметь причину купить вас. Но вы не продаетесь. Это... неудобно.

— Так отпустите.

— Не могу. — Тихо. Почти виновато. — Пробовал. В прошлый вторник решил, что больше не приеду. Продержался до среды.

Я должна была отступить. Взять сумку, спуститься по лесам, уехать на трамвае номер пять до Циолковского и никогда не возвращаться. Написать заявление. Найти другого клиента.

Вместо этого я не двигалась.

Его рука коснулась моей щеки — там, где кожа еще помнила уличный мороз. Осторожно, будто он тоже реставратор и боится повредить старый слой. Свет фонарика дрожал. За окнами особняка гудел вечерний город: трамваи на Ленина, гудки на плотинке, чей-то смех внизу.

— Вы боитесь меня, — сказал он.

— Да.

— И все равно не уходите.

— Да.

Он улыбнулся в темноте — я скорее почувствовала, чем увидела.

— Тогда мы оба пропали, Лиза. Я вас никогда не отпущу. Вы это уже поняли, да? Не в договоре дело. Не в доме. Даже если вы сожжете этот контракт — я найду вас в любом городе, в любой мастерской, у любого окна.

Это должно было прозвучать как угроза.

Почему-то прозвучало как обещание.

Генератор ожил. Люстры вспыхнули разом — те самые, что я месяц собирала из осколков хрусталя. Свет залил зал, золото на потолке загорелось по-настоящему, и мы стояли посреди этого сияния, слишком близко, чтобы притвориться, будто ничего не было.

Он отступил первым. Поправил воротник. Снова стал тем Данилевским, которому принадлежит полгорода.

— Завтра в девять, — сказал он деловито. — Приедет комиссия по фасаду.

И ушел. Каблуки по мрамору — эхо до самой двери.

Я осталась одна под своими люстрами. Кофе в термосе давно остыл. Я все равно его выпила.

И вот теперь я не знаю. Правда не знаю. То ли мне бежать из этого города первым же поездом, то ли ждать завтрашних девяти утра, как ждут не комиссию — а его шаги по мрамору.

Снег за окном все падал. Медленно. Выбирая, куда лечь.