Онлайн: последний раз три минуты назад

В Иркутске зима звенит. Настоящий звон — сухой воздух, снег, который не тает, а скрипит под унтами так, будто ломаешь чей-то позвоночник на каждом шагу. И Ангара. Она не замерзает даже в сорок ниже нуля — черная, дымящаяся, живая река посреди белого мертвого города. Над ней всегда туман, и в этом тумане тонут фонари.

Я сидела на Нижней набережной, у памятника основателям, и листала анкеты замерзшими пальцами. Приехала сюда месяц назад. Сбежала — от бывшего, от долгов, от себя. Думала: край земли, Байкал рядом, никто меня тут не знает.

И нашла его.

Глеб, 29. Ноль фотографий. Вообще пустой профиль, только одна строчка вместо описания:

«Спрошу лишь одно — чего ты боишься больше всего? Приходи и скажи мне лично. 130-й квартал, „Библиотека“, столик у камина».

Сто тридцатый квартал — это Иркутская слобода, отреставрированный кусок старого города. Деревянные дома с резными наличниками, кружево ставней, желтые окна, кофейни, лавки. Красиво и немного ненастояще, как декорация. Туда все ходят гулять. Влюбленные особенно — фотографируются у бабра, зверя с герба, который держит в зубах соболя.

Я свайпнула вправо. Просто чтобы посмотреть, что за псих.

***

Он написал мгновенно.

«Пришла бы уже. Камин почти прогорел».

Я огляделась. Набережная пустая. Туман с Ангары полз к ногам, лизал сапоги. Дымящаяся вода, черная-черная.

«Ты меня видишь?» — напечатала я.

«Я тебя чувствую. Это не одно и то же, но близко. Ты сидишь на холодной лавке и думаешь, не прыгнуть ли в реку. Не прыгай. Вода тебя не согреет. Я — согрею».

В животе стало пусто и тошно. Про реку я не думала. Ну, почти. Ладно — думала.

Я встала и пошла в 130-й квартал. Полтора километра по морозу, мимо драмтеатра, вдоль темных витрин. Дышать было больно — воздух резал горло, как стекло. Изо рта валил пар. У всех валил. У всех, кто мне встречался.

***

«Библиотека» — кафе, где стены заставлены книгами до потолка. Тепло, пахнет корицей и старой бумагой. Камин в углу — настоящий, с огнем.

За столиком у камина сидел мужчина. И у него изо рта не шел пар. В зале было прохладно у входа, все дышали облачками — а он нет. Дышал ровно, беззвучно, и воздух вокруг рта оставался прозрачным.

Я заметила это первым. Раньше лица.

— Садись ближе к огню, — сказал он. Голос низкий, спокойный, будто мы сто лет знакомы. — Ты промерзла до костей. Я слышу, как они хрустят.

Я села. Лицо у него было хорошее. Слишком хорошее — симметричное до жути, как будто кто-то рисовал человека по учебнику и перестарался. Глаза светлые, серые. И в них отражался камин — но огонь в отражении был больше, чем в самом камине. Выше. Жаднее.

— Так чего ты боишься, — спросил он. — Больше всего.

— Ты первый.

Он усмехнулся.

— Я ничего не боюсь. В этом вся проблема. Когда нечего терять и нечего бояться — остается только скука. Тысячи лет скуки. — Он покрутил в пальцах чашку, не поднося ко рту. — А потом появляетесь вы. Маленькие, теплые, до краев набитые страхом. И становится интересно.

— Ты кто?

— Тот, кому ты нужнее, чем он тебе. Пока. — Он подался вперед. От него не пахло ничем. Совсем ничем — ни одеколоном, ни телом, ни морозом. Как от фотографии. — Ну. Чего ты боишься, Настя?

Я не называла имени. В анкете стояло «Nastya_357», но имени я не писала.

— Того, что я никому не нужна, — сказала я. И сама испугалась, что сказала правду. — Что умру, и никто не заметит. Неделю. Месяц. Пока запах не пойдет.

***

Он молчал долго. Огонь в его глазах гудел.

— Хорошо, — сказал наконец. — Честно. Знаешь, как редко бывает честно? Люди врут даже мне. Особенно мне.

— А ты не врешь?

— Мне незачем. Правда страшнее любой лжи, я это давно понял. — Он положил ладонь на стол, ладонью вверх. — Я могу сделать так, что тебя всегда будет кому заметить. Что ты никогда не будешь одна. Ни минуты, ни секунды. Я буду рядом. Всегда.

— Звучит как угроза.

— Это и есть угроза, — сказал он спокойно. — Ты просто пока не поняла. „Никогда не одна“ — самое страшное, что можно пожелать. Но люди желают. Каждый день. И я прихожу.

Я смотрела на его ладонь. Она была бледная, без единой линии. Гладкая, как ладонь манекена. У людей на ладонях линии. Жизни, судьбы, ума — всякая ерунда, в которую я не верю. А у него — ничего. Чистый лист.

— Что ты хочешь взамен, — прошептала я.

— Ничего, чего бы ты уже не отдавала даром. Твое внимание. Твое время. Твой страх — он мне как тепло от камина. Ты будешь греть меня, я — тебя. Честный обмен.

— А душа?

Он засмеялся — впервые. Смех был приятный, человеческий, и от этого еще страшнее.

— Душа. — Он покачал головой. — Все спрашивают про душу. Как будто знают, что это. Настя, я не забираю душ. Я просто остаюсь. А человек, рядом с которым всегда стою я, потихоньку сам перестает... быть. Не сразу. Годами. Ты и не заметишь. Проснешься однажды и увидишь: у тебя изо рта больше не идет пар.

***

Я встала.

Руки тряслись — от холода, от страха, от чего-то еще, чему я не знаю названия. Потому что часть меня хотела остаться. Сесть обратно, взять эту гладкую ладонь и сказать: да. Пусть. Пусть всегда рядом. Лучше монстр, чем пустая квартира на улице Карла Маркса, где я плачу в подушку и никто, никто, никто.

Он смотрел на меня снизу вверх и ждал. Терпеливо. Огонь в его глазах ровно горел.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно, — кивнул он. — Думай. Я никуда не денусь. Это, в общем, единственное, что я умею — не деваться никуда.

Я вышла на мороз. Воздух ударил в легкие. Я стояла посреди 130-го квартала, у деревянного бабра, и смотрела, как изо рта у меня валит пар — большими белыми клубами. Живой. Пока живой.

Дошла до набережной. Ангара дымилась в темноте, черная и незамерзающая.

***

Прошло три месяца.

Я не ответила ему тогда. Удалила приложение, сменила симку, съехала с Карла Маркса на другой конец города.

Но вот что странно. Иногда — в самые холодные вечера, когда особенно одиноко — я замечаю, что у меня перестает идти пар изо рта. На минуту. На две. Как будто кто-то стоит совсем рядом, вплотную, спиной к спине, и дышит вместо меня.

Вчера установила приложение снова. Не удержалась.

Его анкета на месте. Ноль фотографий. Та же строчка про страх.

Внизу профиля светится серым: «онлайн: последний раз три минуты назад».

Три минуты назад я как раз подумала о нем.