Опять огни Гель-Гью, или Второе явление Фрези Грант

Прошло одиннадцать лет. Одиннадцать — я считал их не по годам, а по числу раз, когда просыпался ночью с соленым вкусом на губах, хотя спал за сотни миль от любой воды.

Дэзи умерла весной. Тихо, как гаснет фитиль, — без крика, без той театральной судороги, которой пугают нас чужие смерти. Просто однажды ее теплая рука в моей стала прохладной, и я понял, что держу уже не жену, а память о ней. Несбывшееся — оно ведь не только впереди. Оно и позади тоже; и это, пожалуй, страшнее.

Я вернулся в Гель-Гью.

Зачем? Не знаю. Человек, потерявший половину сердца, ищет то место, где сердце еще было целым, — как собака возвращается к порогу, за которым больше никто не живет. Город изменился мало. Все тот же карнавальный запах — пыль, апельсиновая корка, смола, разогретый камень. Все та же статуя на площади: женщина, бегущая по волнам, с протянутой вперед рукой, будто она вечно кого-то зовет и вечно не дозывается.

Я стоял под ней долго. Пока не заныли колени.

Вечером я нанял шлюпку. Старик-лодочник, весь коричневый и сморщенный, как старый ремень, посмотрел на меня искоса и спросил, не боюсь ли я идти в море ночью. "Море, — сказал он, — оно ведь помнит тех, кто ему должен". Я ответил, что как раз за этим и иду. Он пожал плечами — жест, которым простые люди отпускают чужое безумие на все четыре стороны, — и оттолкнулся веслом от причала.

Темно было.

Темно так, что граница между водой и небом стерлась, и мы плыли словно внутри черного стекла, и только за кормой тянулась, вспыхивая, длинная фосфорическая борозда — как след пера по темной бумаге, буквы которой гаснут, едва написаны. Старик греб молча. Я смотрел за борт и думал о том, как мало нужно человеку, чтобы поверить в чудо, — и как отчаянно много, чтобы решиться его ждать.

И тогда я увидел ее.

Она шла по воде. Не плыла, не летела — шла, легко, как ходят по хорошо натертому паркету, и белое платье ее светилось собственным, ниоткуда не взятым светом. Годы не тронули ее. Да и с чего бы им; те, кого выбрало Несбывшееся, не стареют — стареем только мы, оставшиеся ждать на берегу с нашими часами и нашим здравым смыслом.

— Здравствуйте, Гарвей, — сказала Фрези Грант. Голос был тот же. Ровный, веселый, с той чуть заметной насмешкой, за которой прячется великая доброта.

Старик уронил весла. Он не видел ее — я понял это по тому, как он крестился, глядя мимо, в пустоту, и губы его беззвучно шевелились. Он слышал только всплеск. А я видел.

— Вы пришли за мной, — сказал я. И это не был вопрос.

Она покачала головой. Прядь мокрых волос прилипла к щеке, и она откинула ее тем самым, домашним, будничным движением, от которого у меня перехватило в горле.

— Нет, Гарвей. Я никогда не прихожу за живыми. Я прихожу к тем, кому трудно. А трудно вам оттого, что вы решили, будто счастье кончилось. Оно не кончается, слышите? Оно просто перебирается в другую комнату и ждет, пока вы догадаетесь постучать.

— Дэзи умерла, — сказал я тупо, как ребенок, повторяющий взрослым непонятную ему самому беду.

— Дэзи, — Фрези улыбнулась, и в улыбке этой не было ни капли жалости, одна лишь ясность, — Дэзи теперь бегает по волнам вместе со мной. Вы думаете, я одна на всех этих милях воды? Нас много, Гарвей. Мы все — те, кто слишком сильно любил, чтобы уместиться в одну жизнь.

Я протянул руку. Глупо — над самой водой, зная, что пальцы схватят только холод и соль. Но она вдруг наклонилась и коснулась моей ладони. Всего на миг. Ладонь была теплой. Живой. Теплой, как та, весенняя, что остыла у меня в руках.

— Живите, — сказала она. — Это единственное, о чем я вас прошу. Живите так, будто каждое утро вас кто-то ждет на том берегу. Потому что так оно и есть.

И пошла.

Белое пятно ее платья таяло, отдаляясь, дробясь на волнах, пока не стало неотличимо от лунной ряби, — а луны-то и не было. Я обернулся к старику. Тот сидел, вцепившись в борта, и смотрел на меня с ужасом человека, который вез, как ему казалось, одного пассажира, а привез двоих.

— С кем вы говорили, сударь? — прошептал он.

— С той, что бежит по волнам, — ответил я.

Он больше ничего не спросил. Молча развернул шлюпку и повел к огням Гель-Гью — они дрожали впереди теплой рассыпанной горстью, будто кто-то бросил на черный бархат пригоршню живых углей. И знаете, что я почувствовал, глядя на эти огни? Не горе. Впервые за одиннадцать лет — не горе. А то странное, легкое, почти невыносимое чувство, с каким возвращаешься домой после долгой дороги и видишь: в окне горит свет. Тебя ждут.

На берегу я расплатился со стариком вдвое. Он взял деньги, но смотрел не на них — на меня, будто хотел запомнить лицо человека, который разговаривает с морем и которому море отвечает.

— Она правда есть? — спросил он наконец.

— Есть, — сказал я. — Все, во что мы верим по-настоящему, — есть. Остальное только кажется.

Я дошел до площади. Статуя стояла черным силуэтом на фоне светлеющего неба — светало уже, — и протянутая рука ее показалась мне теперь не зовущей, а благословляющей. Я снял шляпу. Постоял. И пошел искать гостиницу, где, наверное, впервые за одиннадцать лет мне предстояло уснуть без соленого вкуса на губах.

Несбывшееся зовет нас. Всегда зовет. Но иногда — очень редко, раз в жизни, — оно вдруг делает шаг навстречу и касается теплой рукой твоей ладони. И тогда его перестаешь бояться.