Оса, или Как инженер Курочкин на весь институт обиделся

В нашем проектном институте выходила стенгазета. Называлась «За технический прогресс», но так ее не звал никто. Звали — «стенка».

Висела «стенка» в коридоре второго этажа, между расписанием и графиком дежурств. Три листа ватмана, заголовки гуашью, фотография передовика с закрытыми глазами. Все как у людей.

А в правом нижнем углу был отдел «Оса».

Этого угла боялись. Больше месткома, больше отдела кадров. Раз в месяц «Оса» кого-нибудь жалила. Без фамилий — намеком. Четыре строчки, рисуночек, и подпись: «Наш товарищ. Узнаете?»

Намек, доложу я вам, страшнее фамилии. Фамилию можно оспорить. А намек человек примеряет на себя сам — и сам же себе выносит приговор.

Вел «Осу» тихий народ. Художница Зоя из копировального и техник Пал Палыч, безобидный, как настольная лампа. Сочиняли они беззлобно. Считали, что делают людям добро.

Люди так не считали.

В тот февраль «Оса» вышла с таким стишком:

«Есть у нас один чудак: / просит трешку натощак. / „С получки, — божится, — верну!“ / Да и канет в тишину».

И рисуночек: человечек с протянутой рукой, а карман дырявый, и в дырку сыплются трешки.

Фамилии, повторяю, не было. Собирательный образ. Художница Зоя потом клялась завхозу, что «имела в виду вообще, как явление».

Но инженер Курочкин прочитал — и побелел.

Вадим Аркадьевич Курочкин. Оклад сто двадцать. Человек, живущий не по средствам, а между средствами. От аванса до получки он существовал на трешки, взятые по всему институту: у Гущина, у Розенблата, у девочек из светокопии, у пожарного даже. Брал легко, отдавал редко, обещал вдохновенно.

И вот стоит он у «стенки». Читает про чудака с дырявым карманом. И понимает: это — про него. Лично. Персонально. С умыслом.

— Так, — сказал Курочкин коридору. — Понятно.

Хотя понятно не было ничего. Я стоял рядом и клянусь: до той минуты никому и в голову не приходило, что стишок — про Курочкина. Мало ли кто в институте берет трешки. Да все берут. Это, можно сказать, форма расчетов.

Но Курочкин решил иначе.

Он обиделся не на Зою. Не на Пал Палыча. Он обиделся на весь институт сразу. Оптом.

Со следующего утра он перестал здороваться. Входил в отдел молча, вешал пальто молча, садился за кульман спиной к людям. На «доброе утро» отвечал так, будто ему предлагали расписаться в получении пощечины.

— Курочкин, ты чего? — спрашивали.

— А то вы не знаете, — цедил он. — Написали. Всем коллективом. На одного человека.

Потом началось расследование.

Курочкин искал автора. Он изучал почерк заголовков. Сличал гуашь. Заходил в копировальную и как бы невзначай ронял: «Некоторые умеют только исподтишка». Зоя краснела и роняла карандаш.

Он подозревал всех по очереди. Гущина — за то, что тот единственный раз напомнил про долг. Розенблата — за интеллигентность. Меня — просто так, за компанию.

Две недели институт жил под следствием. Люди при виде Курочкина замолкали. Не оттого, что виноваты. Оттого, что неудобно.

А долги, между прочим, так и висели. Никто не спрашивал. Из деликатности.

Развязка пришла на отчетном собрании.

Повестка — итоги квартала. Скучно. Докладчик бубнит про сметы. И тут в конце, под «разное», Курочкин поднимается.

Бледный. Торжественный. Как на дуэль.

— Товарищи, — говорит. — Я больше молчать не могу. В стенгазете, в отделе «Оса», была помещена клевета. Пасквиль. Лично на меня. Про то, будто я беру у людей по три рубля и не отдаю. Я требую, чтобы автор встал и посмотрел мне в глаза!

Тишина.

Полная. Гулкая. В ней было слышно, как за окном трогается трамвай.

Потому что до этой самой секунды — до его выступления — никто в зале не знал, что стишок про Курочкина. Собирательный же образ. Явление вообще.

А теперь знали все. Он сам, при полном собрании, под протокол, встал и объявил: тот чудак с дырявым карманом — это я, Курочкин. Расписался. Заверил. Огласил.

Кто-то в заднем ряду хихикнул. Потом еще. Потом засмеялся весь зал — беззлобно, тепло, как смеются над своим.

Курочкин сел.

Через неделю вышла новая «Оса». И был в ней рисуночек: человечек сам себя вписывает в стенгазету. И подпись: «Один товарищ так обиделся на „Осу“, что стал ее главным героем. Узнаете?»

Вот теперь — узнавали. Без намека.

А самое обидное — то, о чем Курочкин и не подумал. После собрания к нему потянулись кредиторы. Раз уж все официально, чего стесняться. Гущин попросил свою трешку. За ним Розенблат. За ним девочки из светокопии. За ними, кажется, даже пожарный.

Обида обошлась Курочкину в четырнадцать рублей.

Здороваться он, впрочем, снова начал. С получки.