Пересъемка, или Как я себя криком на доску почета повесил

Висел я на доске почета третий год. И, братцы мои, привык.

Иду утром через проходную — а там я. В рамочке, под стеклом, промеж слесаря Гущина и мотальщицы Клавы. Гляну на себя — и на душе праздник. Галстук. Пробор. Взгляд, как говорится, в завтрашний день. Фотограф наш, гражданин Бубенцов, снимал меня особо: велел глядеть чуть повыше его плеши, «на горизонт». Я и глядел. И вышел на том горизонте до того положительный, что сам иногда останавливался и себе кивал.

Работал я на фабрике «Красный трикотаж» табельщиком. Должность негромкая: кто пришел, кто проспал — я отмечаю. Оклад девяносто рублей. Не сказать чтоб капитал. Но доска, братцы, подороже оклада будет. Оклад ты в карман сунул — и нет его. А доска про тебя всему коллективу докладывает. Каждый день. Молчком, но с полным уважением.

И вот в понедельник прихожу.

А меня нету.

Пусто. Гвоздик торчит, под гвоздиком квадрат на стенке посветлее — там, где я три года собою солнце застил. Слева Гущин. Справа Клава. А посередке — дыра. Будто в улыбке зуб вышибли.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Сняли. Меня. С почета.

За что?!

Стою и перебираю всю свою жизнь, как бабка четки. Опаздывал? Не был замечен. Растрату? Упаси. Грубость начальству? Да наоборот, я с начальством ласков, как кот у печки. И чем дольше перебираю, тем страшнее делается. Потому как ежели не за что, а сняли — значит, дело темное. Значит, кто-то под меня копает. Тихой, стало быть, сапой.

Прибегаю в контору. Так, мол, и так, Аркадий Семеныч, объясните гражданину, за какие такие грехи его с доски сдернули. А директор телефонную трубку в руке держит, отмахивается: «После, Кушаков, после». После! Три года на горизонт глядел, а тут — после.

Ну, я и закусил.

Пошел в местком. А там счетовод Сидоров чаю мне налил и говорит этак сочувственно: «Да-а, Кушаков. Раз сняли — знать, сигнал был. Дыма, — говорит, — без огня не бывает». И с таким удовольствием он это сказал, гадючка, что я все понял. Сам и настучал. Или метит на мое место — свою кислую физию промеж Гущина и Клавы повесить.

К обеду я уж знал все. То есть ничего не знал, но уверился окончательно: травят. Ходил по цехам, ловил взгляды. Клава на меня глянула — думаю, жалеет. Гущин отвернулся — думаю, брезгует, с разжалованным знаться не желает. Уборщица тетя Груша тряпкой шваркнула — я и в тряпке намек усмотрел.

К вечеру написал в стенгазету. «Кому помешал честный табельщик?» Три листа. С восклицаниями. Отнес, велел вывесить в самый центр, рядом с показателями.

Наутро иду — воевать дальше. А у доски народ толпится. И тетя Груша с ведром.

«Чего, — говорю, — граждане? На пустое место любоваться собрались?»

А тетя Груша мне: «Каково ж пустое, Кузьмич? Полное. Новую вешают».

Гляжу — и верно. Доску-то всю сменили. Была облезлая фанерка на четыре персоны, а теперь — красный сатин, стекло цельное, буквы золотом: «ИМИ ГОРДИТСЯ КОЛЛЕКТИВ». И персон уже двенадцать. Расширили, значит, почет.

Тут и Бубенцов, фотограф, протискивается. «Кушаков! — кричит. — Насилу тебя сыскал. Я ж твою карточку в пятницу снял — переснять покрупнее для новой доски. Старая-то мелкая, засиженная. А тебя вчера где носило? Я за тобой полдня с аппаратом бегал, парадный портрет хотел сделать».

И я, братцы, обмер.

Потому — вспомнил вчерашний день. Как метался по цехам, руками махал, рожу кривил. И как Бубенцов раза три мне под нос со своим ящиком лез, а я его локтем отпихивал: «Не до тебя, окаянный, тут человека губят!»

«Да я ж тебя все одно щелкнул, — смеется Бубенцов. — В коридоре. В аккурат когда ты на Сидорова наскакивал. До того живой вышел! Аркадий Семеныч глянул — говорит: вот это темперамент, вот это, понимаю, ударник на работе горит. Этого, говорит, и вешай».

И повесили.

Стою я теперь, братцы, на новой доске почета. Под золотом. Промеж Гущина и Клавы. Все как хотел.

Только гляжу с той карточки не на горизонт. А на счетовода Сидорова. Глаза выпучены, рот до ушей, палец в кадр лезет — вот-вот с фотографии выскочу да укушу.

И висеть мне так, покуда доску не сменят. А доски у нас, сами знаете, по десять лет висят.

Гордится мною коллектив. Золотыми буквами.

А снять — рука не подымается. Почет все-таки.