Подписчик из семьдесят шестого

Я снимаю город по ночам. Это, пожалуй, все, что обо мне нужно знать.

Днем — верстаю чужие свадебные альбомы в душной конторе на Чкаловской, подгоняю под шаблон чужое счастье, ретуширую двойные подбородки. А ночью беру старый «Никон», доставшийся мне от деда, и ухожу. На Фонтанку. На Литейный. В сырые дворы-колодцы, где даже в июле пахнет погребом, мокрой штукатуркой и кошками.

Мой инстаграм называется @vera.noch. Триста подписчиков. Из них живых — ну, человек десять.

И он.

@arkadiy_l появился в феврале. Первый комментарий был под снимком дома на Моховой — обычный облезлый фасад, ничего такого. Он написал: «Во втором парадном жил настройщик роялей, Гесс. Окно третье слева. Зимой оттуда всегда шел пар — форточку он не закрывал даже в минус двадцать, говорил, что инструмент должен дышать тем же воздухом, что и улица».

Я хмыкнула. Краевед, решила. Их же в Питере как голубей — стариков, которые помнят, где что стояло до войны и после.

Но он отвечал быстро. Слишком быстро для старика.

Мы начали переписываться. Сначала под фотографиями, потом — в личке. Он знал город до неприличия подробно. Не как по книжкам — а как знают место, где жили. Где двор сворачивает не туда, куда кажется. Где под аркой на Рубинштейна была будка сапожника-армянина, и тот за двугривенный подбивал каблуки, насвистывая «Утомленное солнце». Где в булочной на углу Белинского пахло не хлебом, а почему-то ванилью и керосином одновременно.

Я проверяла. Лазила в архивы, на форумы краеведов. Все сходилось. Все.

Только вот сапожник этот съехал в шестьдесят восьмом. А будку снесли в семьдесят третьем.

— Откуда вы это все помните? — спросила я однажды в три часа ночи, сидя на подоконнике с остывшим чаем. Чай был дрянь. Впрочем, он и горячим был дрянь.

— Я там был, — ответил он. Просто так.

Я засмеялась и не стала уточнять.

Зря.

Знаете, как это бывает. Сначала просто приятно, что кто-то ждет твоих фотографий. Потом ловишь себя на том, что снимаешь не для трехсот подписчиков, а для одного. Идешь на Фонтанку не потому, что свет лег красиво, а потому, что хочешь показать ему — смотри, вот твой город, я его сохраняю. Каждую трещину. Каждый фонарь, что моргает над водой, как будто не решил еще, гореть ему или погаснуть.

Он писал мне ночами. Всегда ночами. Днем — молчание, ни единой буквы, ни лайка. А в полночь — приходило.

«Сними дом на Фонтанке, 34. Со стороны воды. Там на третьем этаже было окно с цветным стеклом — синий ромб посередине. Если оно еще цело — я хочу увидеть».

Я пошла. Ночью, одна, по набережной, где вода стояла черная и густая, как смола, и фонари тонули в ней дрожащими столбами. Дом нашла. Задрала голову.

Окно было целое. Синий ромб — на месте.

И в нем горел свет.

В доме, где, как я потом узнала, третий этаж выгорел в восемьдесят девятом и стоял заколоченный.

Я сфотографировала. Руки тряслись — на снимке все смазалось, кроме этого ромба. Он вышел резким. Неестественно резким, будто его вырезали и наклеили поверх ночи.

«Спасибо, — написал он через минуту. — Я часто стоял у этого окна. Думал, если долго смотреть на воду, можно научиться не бояться ее».

— А вы боялись? — напечатала я.

Долгая пауза. Минут пять. Или десять. Или три — кто их считал, эти ночные минуты, которые тянутся как карамель.

«В семьдесят шестом — перестал».

В ту ночь я не спала. Открыла его профиль — по-настоящему открыла, не пролистала, а вгрызлась. Аватарка — размытая черно-белая, мужчина лет тридцати, в пальто с поднятым воротником, на фоне набережной. Ни одной собственной фотографии. Подписан только на меня. Дата регистрации — февраль. Этого года.

Аркадий Л.

Я написала запрос в городской архив. Заплатила, поторопила, позвонила знакомой из публички. Через неделю мне прислали скан.

Л. — Логинов. Аркадий Сергеевич. Студент консерватории, пианист. Жил на Фонтанке, 34, третий этаж, квартира с цветным окном.

Утонул в Фонтанке в феврале семьдесят шестого. Провалился под лед напротив собственного дома. Тело искали три дня. На фотографии из дела — то самое лицо. Воротник пальто. Набережная за спиной.

Та же. Та самая аватарка.

Я сидела и смотрела на экран, и в груди у меня что-то дергалось — как рыба на крючке, которую вытащили и забыли в траве.

Пятьдесят лет. Он умер за тридцать с лишним лет до того, как я родилась.

Надо было заблокировать. Удалить аккаунт. Уехать к матери в Лугу и не возвращаться.

Вместо этого я написала: «Я знаю».

«Знаю, что знаешь, — ответил он сразу, будто ждал. — Ты ведь не первая, кто узнал. Но ты первая, кто не сбежал».

— Чего ты хочешь?

«Чтобы кто-то снимал. Чтобы город не забывал, каким он был. Я думал, мне будет достаточно смотреть. А потом появилась ты — и стало мало. Понимаешь?»

Я понимала. В том-то и ужас, что понимала.

«Приходи на Фонтанку, 34. Сегодня. К двум часам. К воде».

Я смотрю сейчас на это сообщение. Уже без четверти два. На улице — белая ночь, та самая, питерская, когда небо не чернеет, а становится перламутровым, больным, и мосты замирают, и кажется, что весь город затаил дыхание.

Дедов «Никон» — на ремне через плечо. Кеды зашнурованы.

Я знаю, что лед там давно растаял. Сейчас же май.

Я знаю, что нельзя.

Но если я научилась чему-то за эти месяцы — так это тому, что вода у дома номер тридцать четыре умеет хранить. И отдавать обратно.

Я иду по набережной. Фонари тонут в черной воде дрожащими столбами. На третьем этаже горит синий ромб.

И там, у самой кромки, спиной ко мне, стоит мужчина в пальто с поднятым воротником.

Он начинает поворачиваться.