Пока держит облако

Сажу варили затемно, пока небо держало серое и ни одна искра не проступала сквозь тучу.

Елизар мешал в котле длинной лопастью. Черная жижа — сажа, топленый рыбий жир, глина с ангарского обрыва — тянулась за деревом нехотя, как смола на морозе. Этим мазали все. Туеса, в которых носили воду. Окна, если где еще оставалось стекло. Лезвия, чтоб не играли. И лицо, когда шел далеко.

Блестеть нельзя. Вот и весь закон.

Детям его вбивают раньше, чем научат отличать хариуса от сижка: не гляди на светлое, не кажись блеску, воду в ведре держи под крышкой и черной. Гладкого не держи. Зеркало — смерть. Лужа на солнце — смерть. Лед, вода, мокрый камень, нож, пряжка, свой же глаз в чужом глазу — все смерть, если только проглянет солнце и бросит через это отсвет тебе под веко.

Отсвет.

Так и назвали — за неимением лучшего. Семнадцать лет назад, одним июльским полуднем, свет переменился. Что сталось с небом, с солнцем ли, с самим воздухом над миром — не скажет никто; старики разводят руками да отводят глаза. Переменился — и все тут. С того дня любой блик, если поймаешь его зрачком в ясный час, не просто слепит. За глазами зажигается точка. Теплая поначалу, будто уголек завели под кожу. Потом она растет. Человек горит изнутри — тихо, без дыма, — и к вечеру его нет.

Жили в глухом. Деревня Никола жалась к истоку Ангары, туда, где река выбегает из Байкала и не стынет даже в стужу — черная, скорая, нехорошая вода; ее ведь ничем не укроешь, и в ясный день к ней не суйся вовсе. Посреди истока торчит Шаман-камень. Прежде, бают, ему молились. Теперь на него не смотрят.

А Байкал был рядом. Байкала боялись пуще всего.

Представьте: лежащее зеркало, тридцать верст поперек. В ведро — смерть сплошняком, до самого окоема. Рыбу брали только глухими днями, под тучей, черной сетью, опустив глаза в воду, которая и сама чернота, если не тронет ее луч.

Весь уклад встал на том, какое небо. Затянуло — живи: ходи, лови, чини крыши, бегай берегом, грейся на людях. Разъяснило — лезь в нору, замажь окно глиной, сиди. Старухи читали тучи, как прежде читали отрывной календарь: когда придет ведро, долго ли простоит, с какого краю разойдется. Ведро — это запертые двери и голод, коли засиделся без запаса.

А ходоки — вроде Елизара — ходили старой Кругобайкальской дорогой. Поезда по ней не бегали лет тридцать, да тоннели-то остались. Каменные галереи вдоль самого берега, одна за другой, темные, глухие, сухие. По ним можно пройти от Листвянки чуть не до Култука, не выходя к воде, не кажась небу. Глухие ходы. И дом, и дорога разом.

В то утро Елизара позвали к Насте.

Девчонке было девять. Фишерова дочка, конопатая, вертлявая — и неделю назад выскочила за отцом на мостки в глухой день, что вдруг пошел дырявый. Туча разошлась на минуту. Одна минута. Байкал под прорехой вспыхнул весь разом, и Настя, дура малая, обернулась на свет.

Поймала краем. Не в упор — иначе сгорела бы за вечер. Краем. Левый глаз с тех пор не видел и гноился, а под кожей у нее сидел тот самый уголек: не разгорался быстро, но и не гас. Девчонка тлела. Как сырое полено — долго, с шипением. Жар к ночи, бред, кожа сухая и теплая, где ее ни тронь.

Такое, говорили, умеет вытягивать одна Таисья из Маритуя.

Таисья была глазница. Ремесло темное и редкое. Она умела вытянуть отсвет из того, кто поймал его краем: клала человека в самую слепую штольню, где лучика отродясь не бывало, поила водой из закрытого родника — водой, что ни разу не видела неба, — и сидела над ним в темноте трое суток, шепча да обкладывая глаза мокрой черной тряпицей. Кто-то выживал. Слепли потом почти все — но жили.

До Маритуя полдня глухим ходом. Если выйти сейчас.

А старухи с утра косились на запад и поджимали губы. Ведро шло. Большое, сухое, дня на три, на четыре. К завтрашнему рассвету небо обещало вычиститься до донышка — и тогда все, сиди. Три дня Настя не протянет. Елизар это знал. И фишер знал. Оттого и молчали друг при друге.

— Приведи, — сказал наконец отец. — Я тебе что хочешь.

— Ничего не надо, — ответил Елизар и пошел чернить лицо.

Черные руки, черная шея. Наглазник на лоб — узкую липовую дощечку с двумя прорезями, какими северные люди спокон веку хоронились от снежного сверкания; теперь их носили все и всегда. Туес с водой за спину. Нож тусклый, весь в саже, и лишь под тряпкой — острое. Все.

Пошел.

В тоннеле пахло мокрым камнем и мышами. Капало. Он шел по шпалам на ощупь и по памяти, ведя рукой по стене, и считал галереи — те места, где свод вдруг раскрывался в берег окнами-арками. Там, в окнах, дышала вода. Там даже в глухой день держи глаза долу: мало ли, куда пробьется прореха.

Семь галерей. Восемь. Темнота, потом серая щель, потом снова темнота. Где-то наверху орал кедровочий молодняк — птицам отсвет был нипочем, они-то и расплодились по мертвым станциям, как хозяева. Елизар шел и думал про девчонку. Про то, что сам он отсвета боялся не больше, чем надо, а вот вести по открытому старуху — это уже другое. Старуха медленная.

Об этом он старался не думать. И думал.

Маритуй встретил его темными окнами и дымком. Таисья сидела в бывшей станционной каморке, глухой, без единой щели, и лущила кедровый орех на ощупь — один глаз у нее давно затек бельмом, вторым она едва ловила свет лампы, да и лампу держала прикрытой.

Выслушала. Покивала. Собралась молча — черный тряпичный короб, в коробе крынка со слепой водой, заткнутая воском.

— Дойдем до света? — спросила.

— Если поспешим.

— Я не спешу уже годов десять, милок.

Шли обратно медленнее вдвое. Таисья держалась за его локоть, шаркала, то и дело останавливалась отдышаться. Елизар слушал, как капает, как орет птица, как в груди у него самого ворочается что-то тяжелое и холодное — будто проглотил речной голыш. Небо он не видел, но чуял его сквозь камень. Светлело.

К рассвету они доплелись до худого места.

Был такой разлом на двенадцатой версте: тоннель обвалился еще давно, и путь версту с лишним шел по-над самой водой, открытым карнизом. Триста шагов голого берега, и слева — Байкал. Все зеркало.

В глухой день это переходили, не глядя влево, скорым шагом — и ничего. Но над хребтом уже тлела серая полоса, туча расползалась по краям, истончалась. Прорехи ходили по небу, как полыньи. Поймаешь такую над собой посреди карниза — и обоим конец.

Елизар остановился в последней галерее. В темноте.

— Переждем? — сказал он больше себе.

— Пережди, — согласилась старуха спокойно. — Три дня. Девка твоя до вечера.

Он молчал. За спиной — слепая вода в крынке, единственная на весь берег. Впереди — триста шагов и небо, которое вот-вот откроет глаз.

— Пойдем на облаке, — сказал он. — Как последнее наползет — побежим. Я тебя понесу.

— Надорвешься.

— Не твоя забота.

Он поднял ее — легкую, как вязанка сухостоя, — и встал в устье, глядя не на воду, а на тучу. Ждал. Вон плыла последняя: рыхлая, серая, с рваным брюхом. За ней — чистое, страшное, умытое небо.

Пошла тень. Байкал погас, стал матовым, как остывшее олово.

— Держись.

И он побежал. Карниз, камни, вода слева — черная, смирная под тучей. Таисья вцепилась ему в ворот, уткнулась лицом в плечо, зажмурилась. Шаги гулко шли по плитняку. Сто. Двести. Тень неслась рядом с ними по воде, и они держались ее, как держатся берега.

А туча кончилась раньше карниза.

Прореха вспыхнула у них за спиной — и зеркало ожило. Весь Байкал плеснул светом разом, и свет этот ударил вперед, обогнал их, лег под ноги. Елизар рухнул ничком, накрыл старуху собой, уткнул оба лица в камень. Поздно.

Таисья вскрикнула. Один-единственный раз, коротко.

Последним глазом поймала.

Они долежали карниз в тени своих же локтей, вслепую, и вслепую же вползли в следующую галерею, в спасительную темень. Старуха не стонала. Только держалась за его рукав теперь уже обеими руками — будто это он ослеп, а не она, и это его надо вести.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Теперь и второй.

В Николу пришли к полудню. Над деревней стояло то самое ведро — высокое, чистое, безжалостное; народ сидел по норам за глиняными окнами. Елизар занес Таисью в дом, в самый темный угол, куда загодя снесли фишерову дочку.

И глазница взялась за дело. Слепая, она делала все на ощупь — ощупь у нее и была всегда главной. Положила девчонку головой в глухой закут, размотала крынку, смочила черную тряпицу слепой водой, обложила Настины глаза. Села рядом. И зашептала.

Три дня шептала. Три дня ведро палило над деревней, а в темном углу две слепоты тянули из третьей, детской, тот ленивый уголек — наружу, в тряпку, в холодную воду, не видевшую неба.

Настя выжила.

Левого глаза у нее не стало совсем, а правым она стала видеть — хоть и как сквозь закопченное стекло, тускло, по-сумеречному. Жар сошел. Кожа остыла. Уголек вынули.

Елизар сидел на пороге в первый глухой день после ведра и смотрел, как Таисья, слепая вовсе, учит полуслепую Настю пальцами отличать слепую воду от простой — по холоду, по тому, как она льнет к коже.

— Зачем ей это, — сказал он тихо. — Девке-то.

— А кому ж, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Теперь у нас с ней на двоих один глаз, да и тот ни к чему. Наше дело — в темноте.

Он ничего не ответил. В груди у него по-прежнему лежал тот холодный голыш, и, видно, лежать ему там теперь всегда. Он привел старуху. Он же ее и ослепил. Обе правды были правдой, и с обеими надо было как-то жить дальше.

За окном, замазанным глиной, в узкую щель пробивался глухой, добрый серый свет.

Небо держало облако.