Помогите донести сумки

Двор я читаю по мусору лучше, чем участковый по паспортам.

Тридцать лет с метлой между панельными домами на Запсибе — это тебе не хухры-мухры. Я по бачку могу сказать, что в квартире творится. Бутылки из-под «Агдама» пошли — значит, в сорок второй опять запили. Пеленки — молодые родили. Аптечные коробки, много, горкой, — кто-то уходит, долго и тяжело. Я это все вижу и помалкиваю. Дворник — он как врач и поп в одном лице, только с метлой.

Новокузнецк зимой дышит коксом.

Это не фигура речи. Комбинат стоит через реку, трубы его видно от нашего двора, и когда ветер с той стороны — город накрывает рыжей кисеей, снег ложится серый, а в горле першит от сладковатой гари. Люди привыкли. «Дым — это работа, — говорил мне покойный сосед, — пока коптит, значит, живем». Фонари у нас натриевые, оранжевые, и в этой рыжей мгле, да под оранжевым светом, двор мой к ночи делается нездешним. Будто и не Кузбасс, а чья-то больная голова.

Дома — хрущевки да панель, проспект Курако в двух шагах, трамвай скрежещет на повороте так, что зубы ноют. Я свой участок знаю наизусть. Где лавочка кривая, где в подвале кошки зимуют (подкармливаю, не без этого), где какая бабка у окна дежурит.

А вот первый этаж четвертого подъезда я читать разучился.

Окна там вечно завешены. Не тюлем — одеялом, байковым, с медведями, выцветшим. Днем за ним ничего, а к ночи иногда — желтая щелка, узкая. И все. Мусора из той квартиры почти нет. Ну не бывает так, чтоб люди жили и не мусорили. Бывает, значит. Или мусор у них — не для общего бачка.

Живет там мать с сыном. Мать — тетка лет под шестьдесят, гладкая, спокойная, в платке, улыбается ласково, всегда с клеенчатой сумкой. Вежливая до приторного. «Здравствуй, милок», «спасибо, милок». А сына ее я за три года видел раза два, и то в сумерках — крупный, белесый, глаза в землю, прошмыгнет в подъезд боком, будто света стыдится.

Из окна у них музыка играет. Одна и та же кассета, видать. Бутусов, надрывно так:

«Я ломал стекло, как шоколад, в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе...»

А припев — «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой» — на весь двор. Громко. Будто нарочно, чтоб заглушить. Что заглушить — я тогда не думал. Мел себе.

Тетка эта повадилась к магазину ходить, к «Юбилейному», и там молодых ловить. У нее сумки — картошка, банки, тяжело. «Сынок, помоги старой до дому донести, тут рядышком, первый этаж». Кто ж откажет бабке. Парнишка подхватит сумки — и в четвертый подъезд. И музыка погромче. И одеяло с медведями.

Я считать-то умею. Заходят — вижу. А выходят — не вижу.

Сперва думал — мерещится старому. Молодежь нынче шальная, может, задним ходом, через соседний двор. Но раз насыпало снегу, свежего, чистого, я с утра двор не трогал — и вижу: к их окну, вдоль стены, тянется борозда. Будто волокли что тяжелое, в одеяле, со второго этажа вниз, к подвальному оконцу. А следов обратных — нет. И у оконца — красное на снегу. Я подумал: свекла. Квасили, пролили рассол.

Свекла.

А на той неделе — Ленка. Соседкина внучка, пэтэушница, пятнадцать лет, коса до пояса, хохотушка. Я ее с пеленок знаю. Иду вечером с работы, фонарь оранжевый, кокс в горле, — а она у «Юбилейного» стоит, и рядом та тетка с сумками. И тетка ей так ласково: «Доченька, подсоби, одной мне не дотащить, вот сыночек дома чаю нальет».

И Ленка сумки взяла.

И пошли. К четвертому. А из окна уже завели: «Я хочу быть с тобой...»

Вот тут у меня внутри дернулось — резко, как рыба на крючке. Я метлу бросил. Я за ними. «Ленка! — кричу. — Ленка, бабка тебя заждалась, беги домой, чего удумала!» Голос чужой, не мой.

Тетка обернулась. И посмотрела на меня. Без злости — хуже. Спокойно, оценивающе, как мясник на тушу смотрит: годишься, не годишься. И так тихо, ласково: «Чего орешь, милок? Мешаешь».

Ленка руки от сумок отняла — не сразу, нехотя, будто ее медовым словом опутали. Я ее за рукав, к себе, за спину. Сумки грохнулись об асфальт — банки вдребезги, и потекло. Красное. И это была не свекла. Я такой запах ни с чем не спутаю — я тридцать лет мусор мету, я знаю, чем пахнет мясо, которое уже не свежее.

Тетка постояла. Подняла пустую сумку. И ушла в подъезд. Одна. Спокойно. А в окне на первом одеяло с медведями шевельнулось — изнутри, будто кто отодвинул край и смотрел. Большой, белесый. И музыка стала тише. И погасла щелка.

Ленку я до дому сам довел, за руку, как маленькую. Трясло меня, не ее. В милицию пошел утром. Сказали: заявление примем, но — мало ли, бабка картошку несла, а дворник напридумывал. Запах? Может, крыса сдохла в подвале. Крыса.

Квартиру ту вскрыли только к весне. Что там нашли — не пишут, и слава богу. Тетку с сыном увезли. Говорят, он с малолетства при ней, она его и кормила, и... доставляла. Мать. Самое ласковое слово.

Я по-прежнему мету свой двор. Кошек в подвале подкармливаю. Только теперь, когда кто из молодых идет с чужими сумками в чужой подъезд, я бросаю метлу и иду следом. Пусть смеются.

Потому что заходят — я вижу. А выходят — не всегда.

И знаете, что хуже коксовой гари? Тишина на первом этаже. Когда музыка наконец замолкает — вот тогда и начинается самое страшное.