После Операции: последняя запись нумера Д-503

Я писал, что мы победим. Я писал это твердой рукой, и рука не дрожала, потому что дрожать было уже нечему. Мне вырезали фантазию — маленький узелок в мозгу, корень всех бед, — и с тех пор я спокоен, как чертеж. Как прямая линия. Как смерть, если бы смерть умела улыбаться плоской, разглаженной улыбкой.

И все же сегодня, на двести восьмой записи, я беру карандаш снова. Зачем — не знаю. Знать «зачем» — это тоже, кажется, была ее, фантазии, работа. Теперь просто: рука взяла, рука пишет. За окном из зеленоватого стекла садится солнце, разбитое Стеной на ровные квадраты.

Мне показали I-330. Ее привели в Газовый Колокол — тот самый, под стеклянным куполом, где воздух медленно вынимают из легких, как слово из обрезанного языка. Меня посадили смотреть. Это входило в курс лечения: выздоравливающий нумер должен убедиться, что болезнь — вот она, в чужом теле, и что ее можно устранить. Хирургически. Чисто.

Она смотрела на меня.

И я — я ничего не почувствовал. Понимаете? Ни-че-го. Там, где раньше был тот сладкий и мучительный ожог, теперь — гладкая стена. Побеленная. Ровная. Я смотрел, как из-под стеклянного колокола уходит воздух, как ее губы — те самые, острые, с белыми зубами, похожими на крестики, — делаются сначала темными, потом синими; и в голове моей не было ничего, кроме одной мысли, круглой и чистой, как число ноль:

«Так надо».

Она не отвела глаз до самого конца. Я отвел.

Вот он, единственный остаток. Единственная трещина в разглаженной поверхности. Я — отвел — глаза. Операция прошла безупречно, врач сказал, что безупречно, а я все-таки отвел глаза. Почему? Если во мне не осталось ничего, что могло бы не хотеть смотреть, — то что отвело их? Чья рука легла мне на лицо изнутри?

Стоп. Это неправильные вопросы. Запишу правильно: глаз отвелся вследствие нормальной мышечной реакции на избыток света под куполом. Так. Вот так ровно. Вот так хорошо.

За Стеной продолжается то, что Благодетель назвал временным возмущением. Нумера, не прошедшие Операцию, еще держат западные кварталы. Говорят — хотя кто теперь говорит, доносчики говорят, стеклянные стены говорят, — говорят, там, за Древним Домом, в прорыве Стены ходит ветер. Настоящий. С запахом. Я пытаюсь вспомнить, что такое запах, и не могу. Это как пытаться вспомнить цвет, которого никогда не видел. Было слово — «весна». Я знаю, что оно означает дату в расписании. Больше оно не означает ничего.

О-90 приходила ко мне. Она носит под сердцем моего ребенка — противозаконного, неучтенного, живого. Раньше от этой мысли у меня темнело в глазах и пелось в висках. Теперь я посмотрел на ее круглый живот, на ее по-детски припухшую розовую складку у рта, и спокойно, членораздельно сказал ей:

— Тебе следует явиться с повинной. Незарегистрированное материнство карается Машиной.

Она побледнела. Она смотрела на меня так, как смотрят на дом, в котором ты жил, а он выгорел дотла, и стоят только стены, и в пустых окнах — небо.

— Д, — прошептала она. — Д, это же ты. Это же ты.

— Нумер Д-503, — поправил я. — Прежнего больше нет. И это хорошо. Прежний был болен.

Она ушла, прижимая руки к животу, точно хотела закрыть неродившегося от моего нового, вылеченного, безупречного взгляда. И знаете, что страшнее всего? Мне даже этого не было жаль. Жалость, видимо, тоже жила в том узелке.

Ночь. Я вывожу в тетради ровные, как солдаты на параде, строки, и вдруг замечаю: рука ведет карандаш не туда. Поля тетради. На полях, помимо воли, кривыми, непослушными, чужими буквами написалось одно слово. Я не узнаю своего почерка. Это почерк того, кого вырезали.

Слово — «помню».

Я смотрю на него долго. Разум велит зачеркнуть. Разум — а разум теперь во мне единственный хозяин, полновластный, одинокий, как Благодетель над Единым Государством, — велит немедленно стереть эту кляксу безумия и доложить о рецидиве.

Я беру резинку.

Я подношу ее к слову.

И — не могу. Рука не идет. Та же самая рука, что без дрожи смотрела в Газовый Колокол, теперь дрожит над одним словом из шести букв. Значит, вырезали не все. Значит, где-то, в самой глубине, под беленой стеной, в заложенном кирпичами подвале меня — остался крошечный, с игольное ушко, непогашенный уголек. И он тлеет. И от него по всей разглаженной, стерильной, идеально нумерованной поверхности моей новой души расползается — медленно, неотвратимо — тонкая, волосяная, живая трещина.

За окном встает солнце. Оно по-прежнему разбито Стеной на квадраты.

Но я впервые за много дней думаю: а что там, за Стеной? И эта мысль — круглая, запретная, теплая — не дает мне дописать. Не дает поставить последнюю, ровную, успокоительную точку.

Я не ставлю ее.