После песни: Шестое действие ночлежки

На рассвете в ночлежке было странно тихо, будто ночь, захлебнувшись в своем хриплом пении, обессилела и легла в углу рядом с рваными полушубками. Сквозь замазанное окно тянулся серый свет, и в нем пыль висела неподвижно, как мелкая зола над остывшей печью.

У двери еще стояли следы ночной суеты: перевернутая лавка, оброненный картуз, недопитая кружка. Никто не начинал разговора первым. Каждый слушал, как в голове у него повторяется последнее сатинское слово, и от этого молчание делалось не пустым, а тяжелым, точно камень на груди.

К полудню пришли двое городовых и писарь с тонкой шеей и красными глазами. Они говорили деловито, будто речь шла о потерянном мешке овса. Один, не снимая рукавиц, показал пером на дверь в сени и коротко спросил, кто последний видел Актера живым.

Сатин поднялся не сразу. Голова гудела после водки и бессонной ночи, но голос у него вышел ровный: - Видел я. Пел он, потом вышел. Думал, воздухом дышать. Воздух, видишь ли, тоже иногда убивает. Писарь поморщился, записал, кашлянул и спросил, где веревка. Барон засмеялся сухо: - Веревка тут у каждого своя, господин хороший. Только не всякая на гвозде висит.

Когда шаги на дворе стихли, все как будто осели. Настя прислонилась к печи, терла пальцами виски и шептала, что вчера он еще смеялся, а нынче даже сапоги его никому не нужны. Ей хотелось плакать громко, по-бабьи, но слез не было, только сухая дрожь в плечах.

Бубнов, глядя в пол, буркнул: - Человек, как лучина: вспыхнул и воняет. Клещ зло ответил: - Сам ты лучина. Он, может, в люди хотел. - В люди? - переспросил Бубнов. - Тут все в люди хотят, да дорога одна и та в канаву. Спор оборвался так же быстро, как начался.

Сатин сел на край нар и вдруг почувствовал усталость, которой раньше не знал. Вчера слова прыгали в нем, как искры, а теперь каждое слово стало тяжелым. Он думал о Луке и сердился: старик ушел, оставив после себя не только жалость, но и долг. Кому теперь нести этот долг, когда жить нечем и верить некому.

Барон, потирая холодные руки, сказал тише обычного: - А ведь старик, черт его возьми, умел человеку подать надежду, как подают милостыню: мало, а идешь дальше. Сатин усмехнулся криво: - Милостыня душе вредна. Но без нее, выходит, и душа дохнет. Вот тебе и арифметика.

К вечеру вернулся татарин с базара, принес хлеба и дешевой селедки. Он долго молчал, потом произнес: - Плохой день. Небо низкое. И впрямь, над двором висела свинцовая туча, и редкий снег с дождем мазал окна. Ночлежка дышала сырым паром, табаком и бедностью.

Клещ неожиданно встал, взял свой мешок с железками и объявил: - Ухожу. На пристани слесарь нужен. Платят мало, но за работу, а не за храп. Никто сперва не поверил. Он повторил упрямо: - Ухожу. И если кто спросит, скажи: Клещ живой. Не пропал. В голосе его была злость, но за злостью впервые слышалась прямая, простая решимость.

Настя шагнула к нему: - И меня возьми. Я белье стирать умею, полы мыть умею, врать про любовь тоже умею, если без этого нельзя. Она сказала это и покраснела, словно призналась в краже. Клещ посмотрел на нее долгим взглядом: - Врать не надо. Работать надо. Пойдешь - не отстань.

Бубнов фыркнул, однако не возразил. Барон вдруг стал серьезен: - Ну что ж, господа бывшие люди, может, пора перестать быть бывшими? Сатин медленно поднялся. Ему хотелось привычно бросить колкость, но он только провел ладонью по лицу и ответил: - Человек - это не вчера и не завтра. Человек - это когда встанешь, хотя никто не верит, что встанешь.

Поздно ночью они сидели ближе к печи. Никто не пел. Потом Настя тихо начала ту самую песню, которую прервала смерть. Голос дрожал, но не ломался. Барон подхватил вполголоса, татарин отбивал такт пальцами по колену, и даже Бубнов не мешал. Сатин слушал, прикрыв глаза, и думал, что песню испортить можно только раз, а продолжить - сколько хватит дыхания.

Перед рассветом Клещ и Настя вышли во двор. Воздух пах мокрой доской и дымом. За ними вышел Сатин, постоял на крыльце, сунул руки в карманы и крикнул вдогонку: - Эй, не пропадайте! Там, наверху, тоже дно есть, только чище выметено. Настя обернулась, кивнула, и в этом кивке было больше веры, чем во всех вчерашних речах.

Когда дверь закрылась, в ночлежке снова стало тихо. Но тишина уже была иная: не глухая, не мертвая, а настороженная, как перед первым ударом молота. Сатин сел у окна и долго смотрел, как сереет небо. Потом сказал сам себе, почти шепотом: - Ну что, человек, попробуем еще раз.