Послевоенное

В пятидесятых тишина
стояла плотная, как вата.
Как будто кончилась война
и мы вернулись. А куда-то

все не вернешься. Двор. Скамья.
Играют дети — мне чужие.
Качели скрипнут. Мяч. И я
стою в шинели. Дни такие.

Жена постарела. Сын подрос.
А я четыре года мерз,
и мок, и полз — но уцелел.
Стою. Июль. Такой удел.

Шинель повесил — пусть пылится.
Контора. Стол. Чернила. Быт.
Учусь не вздрагивать. А снится
все та же Висла, тот гранит

январского рассвета, и Серега —
живой — хрипит: «Не спи, браток».
А утром — все. Пустая дорога.
И снег. И каждый — одинок.

Ему двадцать три — навсегда.
А мне за сорок. Мне — варенье,
и вишня, и в колонке вода,
и тихое воскресенье.

Нальешь. Помянешь. Кадык сожмет.
«За наших, — скажешь, — за ребят.»
И замолчишь. Кто знает — тот поймет.
Молчим. Сидим. Глаза — глядят.

А во дворе — июль. Жара.
И кошка рыжая — воришка —
стащила рыбу. Мошкара.
И мяч летит. И крик мальчишки.

Я жив. Серега — нет. Не плачь.
А хочется. Неимоверно. Жадно.
Вот двор. Вот вишня. Вот тот мяч.
Вот мирный день. — Нескладно? — Ладно.

Сижу. Белье на ветру.
Плывут на запад облака.
Серега, слышишь? — я не вру:
я доживу. За двух. Пока

мне горько или лихо — все равно.
Двор. Мяч. И вишни — вот — поспели.
Я жив за двух. Давным-давно
сороковые отгремели.