«Посторонний» Камю: редкая экспертиза романа, который обвинили в равнодушии к миру

Альбер Камю, 1942 год, Франция. Жанр — экзистенциальная проза, если совсем строго; на деле — тонкая повесть на сто с небольшим страниц, которую можно проглотить за один вечер. И потом неделю ходить с ощущением, будто тебе дали пощечину, а ты все еще не понял, за что.

Мерсо хоронит мать. Не плачет. На следующий день идет купаться с женщиной, потом в кино на комедию. Дальше — жара, море, случайность, выстрел. Вот, собственно, и весь сюжет, если пересказывать его для тех, кто торопится. Только сюжет тут ни при чем.

Жара.

Она здесь не декорация, а почти отдельный персонаж — плотная, липкая, давящая на виски, из-за которой человек может нажать на курок так же машинально, как отгоняет муху. Камю выстраивает всю первую половину книги вокруг этого зноя, и читатель, сам того не замечая, начинает потеть вместе с героем.

Роман устроен коварно. Первая половина — бытовая, почти скучная хроника: контора, начальник, соседи по лестничной клетке, пляж, стакан лимонада. Вторая — суд. И вот тут выясняется, что судят Мерсо не столько за выстрел, сколько за то, что он не плакал на похоронах. За то, что не изображал скорбь так, как от него ждали. Камю проверяет читателя на прочность: готов ли тот простить герою честность, которая со стороны выглядит бесчувствием.

Что здесь работает — так это язык. Короткие, рубленые фразы, ни одной лишней запятой. Никаких красивостей, никакой метафорической мишуры, которей грешат многие современники Камю. "Сегодня умерла мама. А может, вчера, не знаю." Это не небрежность автора, а голос человека, отказывающегося врать самому себе даже в мелочах, — и именно эта интонация держит текст от первой до последней страницы. Ее почти невозможно передать в переводе без потерь; впрочем, переводчикам, к их чести, местами удается.

Мерсо — герой без психологии в привычном смысле слова. У него нет внутренних монологов о смысле бытия, нет раскаяния напоказ, нет позы. Он просто констатирует факты: жарко, устал, хочется спать, сигарета кончилась. И этим он страшнее любого литературного злодея, потому что злодея легко понять и осудить по знакомой схеме — а его нет. Схема не срабатывает. Общество, как оказывается, не прощает тех, кто выпадает из ролей, розданных заранее, и предпочитает судить не поступок, а несоответствие ритуалу.

Плосого тоже хватает, хотя правильнее назвать это не недостатком, а фильтром для читателя. Роман холоден. Буквально: здесь нет теплых сцен, нет героя, которому хочется сопереживать в привычном смысле, нет ярких персонажей второго плана — почти все подчинено одной идеи. Кто-то назовет это философской точностью, выверенной, как формула. Кто-то — сухой пропаганда с манифестом, растянутым до размера повести.

Отдельная претензия — ко второй части. Судебные сцены местами читаются как трактат: прокурор произносит речи, больше похожие на публицистику самого Камю, чем на живую драму зала суда. Понятно, зачем это сделано, но временами теряется ощущение романа, и начинает казаться, что держишь в руках философское эссе, наспех переодетое в прозу.

Кому не стоит браться. Тем, кто ждет сюжетных поворотов, детективной интриги или морального удовлетворения от финала — здесь этого нет и не планировалось. Тем, кто не выносит героев, вызывающих скорее раздражение, чем сочувствие: Мерсо не пытается понравиться. Он никому ничего не должен, включая читателя, и это принципиальная позиция автора, а не оплошность.

А вот кому читать обязательно — тем, кто хоть раз ловил себя на мысли, что не чувствует того, что "положено" чувствовать в важный момент. И боялся признаться в этом даже себе, не то что окружающим.

Вердикт простой: это не роман для удовольствия, а короткий укол, после которого долго саднит. Читается быстро, обдумывается — долго, иногда годами. Перечитывать его в двадцать лет и в сорок — совсем разный опыт: то, что студенту кажется манифестом бунтаря, зрелому читателю читается как холодный диагноз всем нам разом.

Оценка: 8 из 10. Снижаю не за качество текста — оно безупречно для своего жанра и почти не устарело за восемьдесят с лишним лет, — а за узость аудитории: слишком специфичный, слишком отстраненный роман, чтобы советовать его без оговорок каждому встречному. Но тем немногим, кому он подойдет, подойдет идеально, и это, пожалуй, честнее любых десяти баллов.