Потолок в главной роли, или Видеозвонок с мамой

Вы замечали? Раньше человек звонил маме — и просто слышал маму. Голос. Родной. А теперь я маму вижу.

Точнее, я вижу ее потолок.

Прекрасный потолок, между прочим. Ровный, побеленный, люстра на три рожка, один плафон с трещинкой — я эту трещинку знаю наизусть. Я про этот потолок могу диссертацию защитить. А маму... маму где-то там, снизу. Она есть. Я слышу. Но ее — нет.

Вот как это происходит. Звоню. Загорается экран. И на экране — сначала мамин лоб. Крупно. Один лоб во весь телефон. «Мам, я тебя не вижу». — «А я тебя вижу прекрасно!» И телефон падает.

На диван. Экраном вверх. И все. Потолок.

Дальше — концерт. Я лежу, смотрю в ее люстру, а мама ходит по квартире и рассказывает. Про давление. Про соседку Люсю, которая, оказывается, «совсем сдала». Про то, что котлеты я не ем и поэтому такой худой. Голос идет откуда-то из-за кадра, как в хорошем радиоспектакле. Театр у микрофона. Только микрофон лежит на диване, а я — зритель. Единственный. И билет уже не сдать.

Я кричу: «Мам! Возьми телефон!» А из динамика — гулко, как из бочки: «Да я тебя и так прекрасно слышу, чего кричать-то?»

Я не хочу, чтоб ты меня слышала. Я хочу, чтоб я тебя видел. Это, вообще-то, две разные функции. Но объяснить это человеку, который телефон держит как половник, — невозможно.

Иногда потолок оживает. Проплывает мамина рука с тарелкой. Проплывает кот — снизу, брюхом по экрану, огромный, как затмение. Один раз проехал огурец. Просто огурец. Куда он ехал, зачем — я так и не узнал. Мама в этот момент говорила про пенсию.

Нет, вы вдумайтесь. Я купил ей телефон. Хороший. С камерой, которая ночью снимает звезды. Двадцать две тысячи. И этой камерой, которая видит галактики, я семь лет подряд изучаю один и тот же потолок в Саратове.

А самое лучшее — это когда она хочет мне что-то показать. «Смотри, какие я тебе носки связала!» И подносит носки — вплотную. К объективу. Так, что я вижу нитку. Одну шерстяную нитку в макросъемке. Планета Шерсть. «Красивые?» — спрашивает. «Очень», — говорю я нитке.

Потом она решает, что связь плохая. Хотя связь прекрасная. Просто телефон опять смотрит в люстру. И мама начинает его трясти. И я вместе с потолком трясусь, подпрыгиваю, как на телеге по гравийке, и в глазах рябит, и где-то далеко голос: «Ну вот, теперь нормально?»

Ненормально, мам. Уже давно.

Знаете, я сначала злился. А потом привык. Потом даже полюбил. Я теперь ложусь на свой диван, беру телефон, звоню — и мы вдвоем смотрим в ее потолок. Я снизу, она сверху. Двое взрослых людей и одна люстра на три рожка.

И вот однажды я поймал себя на мысли. Лежу, смотрю в этот беленый квадрат, слушаю про Люсю, про давление, про то, что худой, — и мне хорошо. Спокойно. Потому что пока есть потолок — есть и мама. Где-то там, за кадром. Ходит. Ворчит. Живет.

А видеть — что видеть. Лицо я и так помню. Наизусть. Лучше любой трещинки на плафоне.

Так что звоните родителям. Даже если весь разговор — это чей-то потолок. Потолок — это ведь тоже связь. Просто вид сверху.