Прононс, или Как я на водах по-французски заговорила

Началось все с Лидии Осиповны. С нее вообще все начиналось — и ссоры, и примирения, и та история с зеленой шляпкой, о которой я вспоминать не хочу.

Приехали мы на воды. Ялта, сентябрь, набережная, духовая музыка, дамы плывут под зонтиками, точно лебеди по чужому пруду. И вот сидим мы за столиком, и Лидия Осиповна — эта змея в кружевах — роняет, небрежно так, будто крошку со скатерти смахивает: «Ах, ma chère, тут такой air, такой charmant, я просто не нахожу русских слов».

Не находит она русских слов. Скажите пожалуйста.

Тридцать лет находила. А на набережной вдруг растеряла.

И такая меня, милые мои, взяла досада — не за себя даже, а за все наше сословие. Чем я хуже? Тем же самым, между прочим, гимназиям обучена. И решила я тут же, за столиком, под звуки этого их вальса: заговорю. По-французски. Да так, чтобы Лидия Осиповна свои кружева со злости проглотила.

Учительницу мне сосватала горничная в пансионе. «Есть тут, барыня, мадам одна, Эмма Карловна, настоящая француженка, только обеднела». Настоящая француженка Эмма Карловна оказалась родом, как я после сообразила, откуда-то из-под Бердичева, но выговор имела бойкий, а карие глаза — честные до самого дна, и уж как она грассировала, как перекатывала это свое «р», будто у нее за щекой перепелка. Пятнадцать рублей за десять уроков. Дорого. Но тщеславие, милые мои, оно ведь по прейскуранту не торгуется.

Учила я прилежно. Ночами. При свече. Горничная Груша носила мне чай и глядела с тем особым сочувствием, с каким простой народ глядит на господ, когда те маются дурью.

К пятому уроку я знала уже целых четыре фразы. «Que c'est joli» — как это мило. «Comme il faut» — это и так все знают. «Je ne sais quoi» — не знаю чего, но, оказывается, очень красиво. И еще одну, заветную, которую Эмма Карловна преподнесла мне под самый конец, как коробку конфет к именинам.

«Вот, — говорит, — драгоценная моя, фраза для больших случаев. Когда вы в полном восторге, когда сердце ваше поет и трепещет, — вы говорите вот так, с придыханием: „Je suis toute chose“. Это значит: я вся — чувство, я вся истаяла от восхищения». И сама при этом закатила глаза так, что я ей поверила, как родной матери.

Я эту фразу к сердцу прижала. Репетировала перед зеркалом. С придыханием. С полуприкрытыми веками. Груша один раз застала — так до вечера крестилась.

И вот случай представился. У генеральши Клюквиной — вечер. Музыка, шарады, лимонад в графинах, и главное — гость. Настоящий, живой француз, доктор, месье Пьер, из тех курортных лекарей, что дамам меряют пульс, а дамы от одного этого выздоравливают.

Я вошла — королевой. Уронила небрежно «que c'est joli» на генеральшину гостиную. Подцепила «je ne sais quoi» к чьей-то брошке. Лидия Осиповна, я видела, начала бледнеть под пудрой. Публика зашепталась: где это, мол, Анна Львовна так наблатыкалась?

А я приберегала главное. Ждала минуты.

И минута пришла. Заиграли что-то до того трогательное, что у генеральши прослезилась даже глухая тетушка. Все обернулись ко мне — не знаю уж почему, но обернулись, и месье Пьер в том числе, глядит на меня своими французскими глазами. Тут я и выступила. Прижала руку к груди, полуприкрыла веки — как у зеркала отрепетировано — и с придыханием, на весь салон:

«Je suis toute chose!»

Что тут сделалось.

Месье Пьер вскочил, будто под ним стул подпалили. Подлетел ко мне, схватил за запястье, нащупал пульс и залопотал что-то тревожное, оборачиваясь к генеральше. Генеральша — за нашатырем. Кто-то тащит стул, кто-то распахивает окно, тетушка, которая только что плакала, теперь машет на меня веером, точно на самовар.

А месье Пьер, бедный, усадил меня, пощупал лоб и говорит, ласково, по-русски, с акцентом:

«Ничего, мадам, ничего. Это море. Море и волнение. Вам надо покой».

Оказалось, милые мои, «je suis toute chose» по-французски значит вовсе не «я вся истаяла от восторга». Оно значит — «мне что-то нехорошо, мне дурно». Так, кажется, говорят, когда голова кружится и вот-вот сомлеешь. Эмма Карловна, честная душа из-под Бердичева, продала мне обморок под видом восторга. По рублю с полтиной за штуку.

Так и увезли меня с генеральшиного вечера — под руки, к свежему воздуху, на лавочку. Как больную. Как даму слабого, нервического здоровья.

А Лидия Осиповна порозовела обратно. И, склонившись надо мной на прощание, шепнула — уж так участливо, так нежно:

«Я ведь говорила, ma chère. Тебе это море не по силам».

Уехала я с вод с одной французской фразой за пятнадцать рублей и с репутацией особы, которую нельзя волновать. А Лидия Осиповна и по сей день, чуть что, роняет: не нахожу, дескать, русских слов.

Находит. Еще как находит. Просто ей так удобнее.