Пуговица, или Происшествие в четвертом ряду

Коллежский секретарь Порфирий Саввич Гвоздев отправился в театр. Событие это, само по себе пустячное, имело для него значение почти историческое, ибо в театре Гвоздев не был семнадцать лет — с тех самых пор, как женился и понял, что жена его есть учреждение, для развлечений не приспособленное.

Билет достался ему даром, от сослуживца Пружинкина, у которого захворала теща и все семейство сидело при ней с уксусными компрессами. «Идите, Порфирий Саввич, чего добру пропадать, — сказал Пружинкин, дыша на него луком. — Ложа-с. Господская».

Ложа так ложа.

Гвоздев надел фрак. Фрак был венчальный, семнадцатилетней давности, и за эти годы то ли фрак ссохся, то ли Порфирий Саввич раздался — но сходились они теперь с трудом, с кряхтением, с воззванием к Богу и супруге. Супруга, Аграфена Ниловна, застегивала на нем последнюю, нижнюю пуговицу, упершись коленом ему в поясницу, и приговаривала, что он «раскабанел на казенных харчах».

— Тр-реснет, — предрекала она мрачно. — Как пить дать тр-реснет.

— Не каркай, — отвечал Гвоздев с достоинством.

В театре было жарко, светло и пахло чем-то праздничным — духами, пудрой, мастикой для полов. Гвоздев сидел в четвертом ряду партера (ложа, разумеется, оказалась враньем Пружинкина, но кресло было мягкое, и Порфирий Саввич простил). Давали что-то французское, с изменами и роковыми страстями. На сцене красивая дама заламывала руки, а красивый господин целился в нее из пистолета, и весь зал замер.

И вот тут-то оно и случилось.

Гвоздев, желая получше разглядеть, подался вперед, потянулся всем корпусом к сцене — и в этот самый миг, в мертвой, звенящей тишине, когда красивый господин уже взводил курок...

Т-треснуло.

Нижняя пуговица фрака, та самая, застегнутая Аграфеной с коленом в поясницу, не выдержала государственного напряжения и с сухим, отчетливым, до неприличия громким щелчком отлетела. Отлетела — и, описав в воздухе изящную дугу, каковой позавидовал бы и цирковой снаряд, упала куда-то вперед. В темноту. В третий ряд.

Порфирий Саввич похолодел.

Впереди, в третьем ряду, сидел господин. Не просто господин, а — генерал. Гвоздев видел эполет, видел седой затылок, видел красную, апоплексическую шею над крахмальным воротником. И пуговица — его, гвоздевская, венчальная пуговица — упала аккурат туда, за воротник этого затылка. Порфирий Саввич готов был поклясться, что слышал, как она юркнула генералу за шиворот.

Генерал дернул шеей.

В зале грянул выстрел (на сцене), дама упала (на сцене), зал зааплодировал — а Гвоздев ничего этого не видел и не слышал. Он смотрел в апоплексический генеральский затылок и умирал.

«Убил, — думал он. — Пуговицей. За шиворот. Его превосходительство».

В антракте надо было объясниться. Непременно, немедленно объясниться — Гвоздев это знал твердо, всем существом мелкого чиновника знал, что необъясненная пуговица за шиворотом генерала есть государственное преступление, чреватое неисчислимыми последствиями по службе.

Он подошел. Ноги были ватные.

— Ваше превосходительство... покорнейше... тово... — начал Гвоздев и почувствовал, что сейчас лишится чувств.

Генерал обернулся. Лицо у него оказалось не злое, а скучающее и красное.

— Что вам?

— Пуговица-с. Моя. Изволила... того... к вам за воротник. Совершенно нечаянно! По причине французской пиесы и волнения-с!

Генерал похлопал себя по спине, полез рукой за воротник, выудил оттуда пуговицу, поглядел на нее близоруко.

— Ваша, что ли?

— Моя-с! Венчальная! Аграфена Ниловна застегивали!

— Ну так возьмите, — сказал генерал и протянул пуговицу. — И не орите на весь буфет, милейший. Экое дело — пуговица.

Вот, казалось бы, и все. Взял бы Гвоздев пуговицу, поклонился и жил бы дальше. Но не таков был Порфирий Саввич. Отойдя, он вдруг усомнился: а не оскорбился ли генерал? Улыбнулся-то он вроде добродушно, а в глазах... в глазах что-то было. Насмешка? Презрение? Затаенная генеральская обида, которая нынче спит, а завтра проснется и напишет отношение по начальству?

Всю ночь Гвоздев не спал. Ворочался.

— Спи, идол, — стонала Аграфена. — Кровать ломаешь.

— Я его превосходительство пуговицей... за шиворот...

— Тьфу.

Наутро Гвоздев не выдержал. Надел мундир (фрак был в опале) и поехал разыскивать генерала — извиняться заново, обстоятельно, с чувством. Разыскал через знакомого швейцара. Явился на квартиру. Генерал, отобедав, отдыхал в халате и был Гвоздеву совершенно не рад.

— Опять вы? С пуговицей?

— Ваше превосходительство! Единственно дабы засвидетельствовать, что без всякого злого умысла, а исключительно по слабости пуговичной нитки...

И тут генерал рассердился. По-настоящему. Побагровел, как вареный рак, поднялся из кресел и затопал:

— Да пошел ты вон с твоей пуговицей!! Идиот! Второй день человеку жить не дает из-за пуговицы! Во-о-он!!

Что-то в Гвоздеве оборвалось. Не то чтобы сердце — а вот именно оборвалось, как та нитка. Он попятился, вышел, спустился по лестнице, сел на извозчика, доехал до дому, лег, не раздеваясь, на диван — и помер.

То есть как помер. Не сразу. Полежал, подумал, встал, поужинал холодной телятиной. Но что-то в нем в тот вечер все-таки померло — какая-то маленькая, чиновничья, испуганная душонка, которая семнадцать лет ходила на цыпочках перед всеми эполетами империи.

А пуговицу Аграфена пришила обратно.

Крепко пришила. На двойную нитку. Чтоб уж наверняка.