Пять лет лагеря за выдумку: приговор писателю, объявившему «День открытых убийств»
Представьте обычное кухонное радио, то самое, с вечным «Говорит Москва». Диктор, никуда не торопясь, зачитывает указ Президиума Верховного Совета: десятого августа объявляется День открытых убийств. Убивать разрешено любого и любым способом. Ответственности — никакой. Хозяйка у плиты замирает с ножом в руке. Муж лезет за газетой, будто в ней написано, как теперь жить.
Выдумка. Чистая, от первой до последней строчки.
И вот за эту выдумку, за повесть «Говорит Москва», в феврале 1966 года советский суд отправил её автора на пять лет в лагерь строгого режима. Звали автора Юлий Маркович Даниэль, и сегодня, через 101 год после его рождения в Москве в 1925-м, мы всё ещё не до конца разобрались, что именно тогда произошло. Хотя, казалось бы, чего тут разбираться: судили писателя за книгу. Но дьявол, как водится, в подробностях.
Начнём с биографии, она у Даниэля вполне типичная для его поколения, то есть тяжёлая. Отец писал пьесы на идише, мальчик рос среди разговоров о театре и словах. В восемнадцать — фронт. В сорок четвёртом тяжёлое ранение, госпиталь, возвращение домой человеком, который успел увидеть слишком много для своих лет и слишком мало — для того, чтобы сделать выводы. Потом педагогический институт, деревенская школа в Калужской области (да, будущий «антисоветчик» объяснял сельским детям падежи и Пушкина), переводы стихов поэтов из союзных республик. Скучная, добропорядочная жизнь. Ни одной зацепки для следователя.
Только вот ночами этот добропорядочный человек писал совсем другое. И отправлял рукописи за границу, подписывая их псевдонимом Николай Аржак. Параллельно тем же путём шли тексты его друга Андрея Синявского, печатавшегося как Абрам Терц (имя позаимствовано из одесской блатной песни; чувство юмора у ребят было отменное). Двойная жизнь продолжалась несколько лет. Днём — переводчик в приличном издательском окружении, вечером — автор, чьи вещи выходят в Вашингтоне и Париже.
«Говорит Москва» — вещь странная, до сих пор неуютная. Никакой фронды в лоб, никаких лозунгов. Просто фантастическое допущение, доведённое до бытовой, почти будничной достоверности. Люди обсуждают указ, как обсуждали бы отмену трамвайного маршрута: а мне-то что? а соседа можно? а если он первый начнёт? Страшно не от самого указа. Страшно от того, как быстро все прикидывают, кого бы им хотелось убрать. Рассказ «Руки» ещё мрачнее: исполнитель чужих приговоров, у которого руки помнят то, что голова давно отредактировала. Ни слова про партию, а попадание — точнее некуда.
В сентябре 1965-го КГБ вычислило обоих. Арест. Допросы. И дальше случилось то, чего власть, кажется, не предусмотрела: люди вышли на улицу. Пятого декабря на Пушкинской площади собралась небольшая группа с плакатом «Уважайте советскую Конституцию» и требованием открытого суда. Минут десять они там простояли, или двадцать, кто считал. Историки потом назовут этот «митинг гласности» началом правозащитного движения в СССР. Из-за двух рассказов, на минуточку.
Сам процесс шёл с десятого по четырнадцатое февраля 1966 года, и обвинение выстроило его по очень нехитрой схеме: слова героев — это слова автора. Если у персонажа злая мысль о советской власти, значит, так думает и писатель. По этой логике Достоевского следовало бы казнить посмертно. Даниэль и Синявский виновными себя не признали, редчайший для той эпохи случай. Приговор: Даниэлю пять лет, Синявскому семь. А на съезде партии Шолохов заявил, что в двадцатые годы с такими «оборотнями» разговаривали бы иначе. Фраза, которую литературная репутация автора «Тихого Дона» так и не отмыла.
Мордовские лагеря, Дубравлаг. Работа, холод, письма домой, где половину вычёркивала цензура. Вышел Даниэль в 1970-м, но возвращение в большую литературу ему не светило: переводил под псевдонимом, жил скромно, не раскаивался. Его жена Лариса Богораз в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, а сын Александр позже стал историком и одним из тех, кто сохранял память о репрессиях в «Мемориале». Семейная традиция, если угодно: не молчать, даже когда это дорого стоит.
Даниэль ушёл из жизни в декабре 1988 года, в разгар перестройки, когда его книги уже начинали выходить на родине. Опоздали? Конечно. Зато появились.
Так в чём же его влияние? Не в количестве страниц, их у него немного. Дело «Синявского и Даниэля» стало первым громким процессом, где судили не за поступок, а за текст, и именно оно показало, что советская система боится литературы всерьёз. Александр Гинзбург собрал стенограммы в «Белую книгу», за что сам потом сел. Диссиденты получили метод: не лозунги, а требование соблюдать собственные законы. Выдумка оказалась опаснее доноса.
И вот что остаётся после этой истории. Государство, которое всерьёз боится рассказа про выдуманный указ, как будто само признаёт: указ-то не такой уж выдуманный. Даниэль этого не планировал. Он просто написал так, что поверили все: и читатели, и следователи. Пожалуй, лучшего комплимента писателю не придумаешь, пусть и оплаченного пятью годами лагеря.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。