Ре-бемоль после полуночи

Рояль честнее человека. Человек соврет про то, кто в доме живет, кто уехал, кто уже не вернется, — а инструмент скажет как есть: по стертому фетру, по севшей струне, по тому, какая клавиша просела от каждодневного нажима, а какая молчала годами.

Наум Захарович настраивал рояли сорок один год.

В тот октябрьский вечер его ждали на Петровской, в сталинке с лепниной под потолком и вечным запахом жареного лука на лестнице. Заказ месячной давности: хозяйка, Регина Львовна, звонила еще в сентябре, просила прийти к ее «Красному Октябрю» — подтянуть, дескать, поплыл после лета. Настройщик записал в тетрадку карандашом и забыл. А теперь дверь ему открыл муж.

— Регина в Ростове, у сестры, — сказал он, пропуская гостя. Высокий, в домашнем свитере, пахнущий коньяком и почему-то новым мылом. — Уехала на неделе. Но раз уж вы пришли — настройте. Вернется, обрадуется.

В гостиной горел торшер. На банкетке — женщина, молодая, курила тонкую сигарету и листала ноты.

Наум Захарович поставил чемоданчик. Откинул крышку.

И первое, что он сделал, — как всегда за сорок лет, — прошел пальцем по клавишам сверху вниз, не нажимая, просто здороваясь. Слоновая кость под подушечкой рассказала ему больше, чем муж за минуту разговора. Средний регистр стерт справа, до блеска, — тут годами играли одну и ту же вещь, что-то с этим ходом, ноктюрн, кажется, ре-бемоль. А верх — почти новенький. Хозяйка любила середину. Пела под нее, наверное.

Он сел. Тронул ля первой октавы, поймал камертоном.

— Строй у вас не поплыл, — сказал он тихо. — Строй завышен. Ля на четыреста сорок два. Так специально держат те, кто подпевает инструменту. Регина Львовна, стало быть, пела.

— Пела, пела, — отмахнулся муж от двери. — Вы настраивайте.

Наум Захарович настраивал. А сам смотрел.

Метроном.

Он стоял на крышке, раскрытый, груз выставлен на бодрое аллегро. Настройщик за сорок лет усвоил: кто поет под собственную игру, тот метроном терпеть не может — он душу режет. Такие прячут его в ящик. А этот — выставлен напоказ, будто кто-то недавно учился по нему стучать. Кто-то, кто без счетчика ноты не соберет.

На пюпитре — раскрытые ноты. Тот самый ре-бемоль, ноктюрн. Страница загнута. Только загнута снизу, за нижний угол, — так делает человек, который не читает с листа и теряет строку. Музыкант загибает верхний, чтоб видеть, докуда дошел.

Женщина на банкетке подняла руку — поправить волосы.

На пальце сидел янтарь. Крупный, в старой оправе, теплого медового цвета — кольцо не для молодой руки, кольцо, которое носят полжизни. И духи от нее шли ландышевые, густые, из тех, что покупают не двадцатилетние.

Наум Захарович взял ля-бемоль. Отпустил. Взял снова.

В голове складывалось нехорошо.

Он ошибался, конечно. Мог ошибаться. Он себе так и говорил: мало ли, кольцо подарил, духи ее остались, женщина в гости зашла. Мало ли.

— А сама Регина Львовна давно уехала? — спросил он, не отрываясь от струн.

— Дней десять, — сказал муж.

— В Ростов. Осенью. — Настройщик кивнул своим мыслям. — Холода уже. В такую пору без шубы не ездят.

В прихожей, он видел, входя, на вешалке висела цигейка. Женская. Рыжая, с вытертым воротником — любимая, ношеная. И боты стояли под ней, и очки для чтения лежали на трюмо, в футляре. А без очков Регина Львовна нот бы не разобрала — вон как затерты дужки, полжизни на носу.

Женщина, которая уезжает к сестре на десять дней в октябре, не оставляет шубу, боты и очки, без которых слепа.

Женщина, которая уезжает, не оставляет свой янтарь на чужой руке.

Тишина.

Наум Захарович отложил ключ. Руки у него, надо сказать, чуть дрожали — но за сорок лет он научился дрожать красиво, так что со стороны казалось, будто он просто устал.

— Знаете, — сказал он ровно, — тут работы на полдня. Демпферы просели. Я завтра инструмент привезу другой и приду с утра, если позволите.

Муж стоял в дверях гостиной. Он больше не улыбался. Он смотрел на настройщика так, как смотрят, когда прикидывают: понял или нет? И банкетка скрипнула — женщина встала.

— А чего завтра, — сказал муж медленно. — Оставайтесь. Чаю выпьем.

Чай на столике уже стоял. Остывший, с пленкой. Кто-то его наливал часа два назад и не пил. Впрочем, чай тут был ни при чем.

— Мне бы инструмент, — Наум Захарович уже складывал чемоданчик, спокойно, буднично, будто не почувствовал, как между ним и дверью встало двое. — Без демпферного набора я вам только напорчу.

Он шел к прихожей. Медленно. Мимо мужа — плечо в плечо. Тот не отодвинулся; настройщик прошел впритирку, чувствуя коньяк и мыло, новое мыло, которым в этом доме почему-то отдраивали руки.

Дверь. Замок. Пальцы нашли собачку сами.

— Завтра в девять, — сказал он уже с лестницы, не оборачиваясь. — Всего доброго.

Вниз он не бежал. Бежать нельзя — услышат, что понял. Он спустился, как спускается уставший старик, вышел под желтый фонарь, где мокли последние листья, и только на углу, у гастронома с треснувшей витриной, зашел в телефонную будку.

Диск крутился медленно. Ноль-два.

— Уголовный розыск? — сказал Наум Захарович в трубку, глядя, как в окне на четвертом этаже гаснет торшер. — Тут такое дело... женщина уехала, а шуба осталась. И кольцо ее — на другой руке. Понимаете, к чему я? Я настройщик. Я по инструменту читаю. А инструмент говорит: хозяйка отсюда никуда не выходила.

Потом он долго стоял в будке, хотя разговор кончился. Смотрел на темное окно.

Шубу забыли. Очки забыли. Метроном достали, чтоб чужая рука выучила чужую песню.

Все забыли, кроме одного: рояль не умеет молчать о хозяине.