Семь вечера воскресенья, или Понедельник уже стоит в прихожей

Вы замечали? Воскресенье — оно же как торт. С утра — целое, большое, кремовое. Лежишь, никого не трогаешь, впереди целый день, и день этот — твой. Весь.

А потом смотришь на часы — а там уже семь. Вечера. И внутри что-то тихо опускается. Как лифт. Без кнопки. Сам.

Нет, вы вдумайтесь: что такое воскресный вечер. Это единственное время на земле, когда еще выходной — а уже понедельник. Он еще не пришел. Но он уже где-то здесь. Стоит в прихожей. Разувается. Молча. И смотрит на тебя из коридора.

И главное — утром-то ты строил планы! Гигант! В субботу вечером я лег человеком с программой. Я собирался: встать в восемь, пробежка, потом разобрать балкон, потом — внезапно — выучить испанский. Ну то есть начать. Приложение же скачал. Желтая такая сова, помните? Она мне даже писала: «Мы скучаем». Она скучает. По мне. А я по ней — нет.

И вот утро. Я встаю в полдвенадцатого. И это, дорогие мои, уже поражение. Потому что день, который начался в полдвенадцатого, — это не день. Это огрызок. Обед плавно переходит в «ну что, кофе?», кофе — в «полежу десять минут», а десять минут — это, как известно, до пяти.

А в пять уже свет другой. Вы замечали свет в пять вечера в воскресенье? Он желтый. Уставший. Как будто солнце тоже завтра на работу и тоже не хочет.

И начинается оно.

Сначала тихо. Ты еще держишься. Ты говоришь себе: «Да нормально, еще полвечера впереди». А холодильник уже намекает. Открываешь — а там то, что выжило после субботы. Половинка чего-то. И огурец. Один. Грустный. Лежит, как последний свидетель хорошей жизни.

Потом — звонок маме. Святое. И мама, родная моя, в конце разговора всегда говорит одно и то же, с той самой интонацией: «Ну все, отдыхай перед рабочей неделей». Перед. Рабочей. Неделей. Мама, зачем. Я почти забыл. Я уже почти поверил, что живу тут всегда, что это мой дом, мой диван, моя жизнь. А ты мне — «рабочая неделя». Как приговор зачитала. Ласково.

И вот тут накрывает по-настоящему.

Ты идешь к шкафу. Зачем? Правильно. Погладить рубашку на завтра. И это, дорогие мои, самый трагический жест воскресенья. Человек с утюгом в семь вечера воскресенья — это не человек. Это монумент. «Прощание со свободой». Отлить бы в бронзе и поставить у каждого офиса.

А рубашка не гладится. Она сопротивляется. Воротник встает колом, как будто он тоже не хочет в понедельник.

И начинаешь ты задним числом жалеть о том, чего не сделал. Балкон! Испанский! Пробежка! Я же мог! У меня был целый день! Два дня! И куда они делись — непонятно. Будто кто-то пришел, пока я не видел, и аккуратно унес. Оба. В пакете.

И вот сидишь ты в полдесятого. Лежишь, точнее. Телефон в руке. И делаешь самое страшное — листаешь ленту. А там все отдыхают! Все! Горы, море, кто-то шашлык, кто-то ногами в бассейн — и подпись: «Не хочу, чтобы это заканчивалось». А я лежу и думаю: а у меня-то что заканчивается? У меня и не начиналось толком.

И знаете, что самое обидное? Что завтра в понедельник, часов в одиннадцать, за вторым кофе, я вдруг почувствую себя прекрасно. Бодро. Собранно. Вот прямо горы сверну. И вся энергия, которую я весь выходной так бережно копил, лежа, — вся она придет. В понедельник. К станку.

Потому что, дорогие мои, воскресный вечер — это не отдых. Воскресный вечер — это когда ты уже не отдыхаешь, но еще и не работаешь. Ты просто сидишь на границе. Между. И платишь за два дня свободы одним вечером тоски.

Справедливо, в общем. По-божески. Всего один вечер.

Просто он почему-то длиннее всей рабочей недели.