Шлем, или Как я на собственном юбилее в пропасть сиганул

Молодежи я, братцы мои, не уступаю. Это у меня, можно сказать, пункт. Другой в мои шестьдесят сядет на лавочку, развернет газету — если ее еще где выдают, — и сидит себе, ветеран. А я не таковский.

Я за прогрессом слежу.

Я и погоду в телефоне гляжу, и пенсию проверяю, и кино себе завел с продолжением, за триста рублей в месяц. Внук как-то сунулся мне помочь — так я его, представьте, сам поправил. Он аж крякнул. «Дед, — говорит, — ты у нас продвинутый». А я и рад. Я через эту продвинутость, можно сказать, и живу.

Ну и возгордился. Возгордился, что не отстал.

А тут — юбилей. Шестьдесят. Клавдия накрыла стол по-человечески: холодец, оливье в тазике, селедка под шубой в три этажа. Собралась родня — свояк Пантелей с супругой, сестра из Кислухи, дочь с зятем и внук Ростик, десяти лет от роду. Сидим. Хорошо сидим. И тут зять Эдик — он у нас по компьютерной части, весь в очках и в спокойствии, — выставляет на стол коробку.

Черную. Тяжелую. С картинкой.

«Это вам, — говорит, — Семен Игнатьич. Очки виртуальной реальности. Наденете — и хоть на Луну, хоть в океан. Полное погружение».

Погружение. Слово-то какое, братцы. От него уже гордость по мне пошла теплой волной.

Я коробку взял, повертел. Внутри — шлем. Не очки даже, а целый шлем, черный, с ремнями, будто водолазу собрались голову в тиски зажать. Свояк Пантелей глядит скептически. У него на лице так и написано: ну-ну, посмотрим на тебя, современный человек.

А мне того и надо.

«Отчего же, — говорю небрежно, будто я в этих шлемах с детства. — Погрузимся. Нам, Пантелей Кузьмич, не привыкать».

Эдик надел мне эту штуку на голову. Затянул ремешки. Свет во мне разом кончился — и вдруг, братцы мои, я уже не в квартире. Я стою на доске. Высоко. А подо мной — пропасть. Синяя, глубокая, без всякого дна, и ветер откуда-то дует прямо в лицо, хотя, я после сообразил, это Клавдия форточку открыла проветрить.

Тишина.

А потом доска подо мной как поедет. Вниз. В самую эту синюю бездну — со свистом, с ухающим сердцем, с полным, извините, погружением.

Ну я и погрузился.

Что я там делал руками — этого я вам, честно, описать не берусь. Я себя не помнил. Я одной рукой вцепился во что-то, чтоб не улететь, а другой замахал, отбиваясь от бездны. Кричал ли я? Говорят, кричал. Говорят, я кричал: «Тормози! Тормози, окаянная!» — хотя тормозить там было решительно нечем.

За что я вцепился — это, оказалось, была скатерть.

Холодец пошел первым. За холодцом — селедка, все три ее этажа. Оливье из тазика я, сказывают, накрыл собой красиво, всем корпусом, как боец амбразуру. Свояк Пантелей отскочил — но не весь, а процентов на восемьдесят; остальные двадцать процентов приняли на себя мою руку, которой я как раз отбивался от виртуального ветра.

«Держите деда! — это Эдик. — Он в игре! Он не понимает!»

А я и вправду не понимал. Я летел. Я, шестидесяти лет от роду, солидный человек, двенадцать лет по снабжению, — летел вниз головой в синюю электрическую пропасть и молотил по родному воздуху обеими руками, круша все, до чего дотягивался. Люстру задел. Стул опрокинул. Внука, сказывают, чуть не постриг наотмашь — да он, шельмец, увернулся ловчее свояка.

Потом наступила темнота. Это Эдик догадался стянуть с меня шлем.

Стою. Дышу. Оливье на мне — от плеча и ниже. Родня — вдоль стенки, как на построении. Клавдия держится за сердце, но глядит на скатерть, а не на меня, и я по этому взгляду сразу понял, кого тут будут поминать всю неделю.

Тишина. Полная. Гулкая.

И только внук Ростик — тот самый, десяти лет, — подошел, поднял с полу шлем, обтер его салфеткой заботливо, надел на себя. И встал ровнехонько. Не машет. Не кричит. Стоит тихонько на своей виртуальной доске, чуть покачивается, будто на трамвайной подножке, и говорит спокойно, снисходительно даже:

«Дед, тут же просто наклоняться надо. Плавно. Куда ты руками-то?»

Вот тут, братцы мои, я и понял всю глубину своего погружения.

А назавтра дочь мне звонит, ласковая такая. «Пап, — говорит, — ты только не сердись. Эдик тебя на видео снял. На память. И оно... того. В родственный чат попало».

Оно не просто попало. Оно, братцы, пошло гулять. Его свояк переслал в свой чат рыбаков, оттуда — в дом, из дома — в город. Ко мне теперь и незнакомые люди в подъезде уважительно кивают. «Это, — шепчут, — тот самый дедушка, который в очках летал».

Так я и прославился. Как хотел — современным человеком. Только вот беда: современным человеком у нас в семье теперь считается Ростик. А я при нем — так, наглядное пособие. Экспонат.

Да и ладно. Зато не отстал.