Синьор Ромуальди, или Как я себе место в очереди за три рубля выторговала

Есть дамы, которые к очереди относятся спокойно. Стали в хвост, раскрыли книжечку — и стоят, ровные, как фонарные столбы, без единого выражения на лице. Я не из таких. Ежели я стою в очереди, то я в ней проживаю целую жизнь: с надеждами, союзами, тайными изменами и непременно разбитым под конец сердцем.

А тут, извольте, и повод.

В наш город приехал тенор. Синьор Ромуальди — так значилось на афише крупными буквами, из самой, представьте, Италии. Доехал ли он до Италии на самом деле или застрял где-нибудь под Гомелем, того афиша деликатно умалчивала. Но пел, говорили, божественно. Так, что дамы в первых рядах прикладывали к глазам платочек, а в третьих уже и не платочек, а целую наволочку.

Билеты по два рубля. Касса — в десять.

Я пришла в семь.

И была, доложу вам, далеко не первой. Передо мной колыхался хвост из шляпок, боа, одного отставного военного и запаха гелиотропа такой густоты, что на него можно было опереться. Стою. Мерзну. Ноги превратились в две казенные табуретки.

И тут передо мной оборачивается дама. В лиловой шляпке с птицей — не с перышком, заметьте, а с целой птицей, будто бедное создание присело отдохнуть да так и осталось.

— Вы, — говорит, — душенька, за билетиком?

— За билетиком.

— И далеко ж вам стоять. А я вот стою с шести. С шести, деточка! А мне, как на грех, нужно бежать. Супруг ждать не любит.

И смотрит на меня. Долго. С таким значением, что я сама не заметила, как спросила:

— А что же ваше место?

— А место я вам, так и быть, уступлю. По-родственному. Три рубля — и стойте себе почти у самой кассы.

Три рубля.

Я, конечно, могла бы возмутиться. Порядочная женщина местами не торгует — это я знала твердо. Но перед глазами уже пел синьор Ромуальди, и первый ряд, и наволочка... И я дала три рубля.

Дама спрятала их куда-то в недра боа — с ловкостью, я вам скажу, не совсем дамской, — потрепала меня по рукаву и растворилась. Просто растворилась, как сахар в чае.

А я встала на ее место. Гордая. Почти у кассы.

И тут началось.

Оборачивается особа, что стояла впереди «моего» места, — крупная, в шляпе, похожей на противень.

— Позвольте. Вы это откуда взялись?

— Я, — говорю с достоинством, — купила это место. У дамы в лиловом.

— У какой такой лиловой? Тут отродясь никакой лиловой не стояло!

— Как не стояло! Птица на шляпке! С шести часов!

— С шести тут стою я, — отрезает противень, — и никакой птицы не видала, окромя ворон.

И тут, как по команде, обернулся весь хвост. Сорок шляпок разом.

— И у меня! — пискнула барышня сзади. — И у меня лиловая место продала! За два с полтиной! Божилась, что с пяти утра!

— И у меня! — взревел отставной военный, багровея, как флаг. — За рубль семьдесят! И даже сдачи не дала, каналья!

Минута молчания. Или полминуты. Кто их считал.

А потом мы поняли все разом, всей очередью, — как понимают дурную новость: сразу и в самое неудобное место. Никакой лиловой дамы в хвосте не было. Она вовсе и не стояла. Она ходила. Взад-вперед, вдоль всего хвоста, и продавала места, которых у нее не было, тем, кто согласен был поверить. А поверить, доложу вам, согласны были все. Такой уж синьор Ромуальди.

Что тут поднялось!

Противень кричал, что таких надо в участок. Военный требовал оцепить квартал. Барышня плакала уже совершенно без всякого повода, из чистого искусства. А я стояла и думала одну упрямую мысль: место-то я все-таки заняла. Пусть за фантик, пусть за обман — но стою же почти у кассы. Не отдам.

И не отдала.

Выстояла. Отбилась локтями от противня, пережила три обморока и одну истерику, приросла к этому месту, как ракушка к днищу. И когда часы пробили десять и окошко кассы наконец скрипнуло, я стояла второй. Второй, понимаете? За три рубля, за поруганную честь и отмороженные табуретки — но второй.

Окошко открылось.

В нем показалось лицо кассирши — усталое, будто она сама всю ночь торговала местами.

— Билетов не будет, — сказала она в пространство. — Синьор Ромуальди охрип. Концерт отменяется. Приходите, может, весной.

И окошко закрылось.

И вот что удивительно, братцы мои. Никто не ушел. Стояли. Весь хвост, все сорок обманутых шляпок, стояли и глядели на закрытое окошко. Будто там, за фанеркой, все-таки пел он — синьор Ромуальди из самого, представьте, Гомеля, — которого никто из нас так и не услышал и уже, видно, не услышит.

А лиловая дама с птицей на шляпке в это самое время сидела, я думаю, где-нибудь в тепле, считала нашу мелочь и пела себе под нос. И, ей-богу, лучше всякого тенора.