Скромный печатник, который довёл Европу до слёз — и обвинений в разврате

Представьте: пожилой лондонский типограф, вечно простуженный, с трясущимися от нервного тика руками, садится писать письмовник — образец того, как писать вежливые письма для необразованных девушек. Через несколько месяцев из-под его пера выходит роман, который взорвёт всю Европу. Дидро будет рыдать над ним ночами. Руссо назовёт его величайшей книгой на любом языке. А кто-то скажет: это порнография, замаскированная под мораль. 19 августа исполняется 337 лет со дня рождения Сэмюэла Ричардсона — человека, который не собирался становиться писателем и всё равно перевернул литературу с ног на голову.

Печатник. Просто печатник.

Ричардсону было за пятьдесят, когда он взялся за перо всерьёз, а до того — типографское дело, набор чужих текстов, парламентские отчёты и, чего уж там, откровенно скучные проповеди. Литература казалась чем-то далёким и не про него. Но в 1739 году два лондонских книготорговца попросили его составить сборник образцовых писем — своего рода инструкцию для простолюдинов: как написать хозяину прошение, как вежливо отказать нежелательному жениху, как утешить подругу в беде. Работёнка скучнейшая. Ричардсон взялся — и где-то на середине задания вдруг вспомнил историю, слышанную им много лет назад: про служанку, которую хозяин преследовал домогательствами, а она держалась, пока он не женился на ней сам.

Так родилась «Памела, или Вознаграждённая добродетель» (1740). Роман в письмах: героиня строчит подруге и родителям буквально в перерывах между попытками хозяина её домогаться — если верить тексту, иногда чуть ли не во время самой осады спальни. Книга стала фурором. Лондон читал её вслух в кофейнях, проповедники цитировали с амвона как образец добродетели, продавались веера и тарелки с сюжетом «Памелы», где-то выставляли даже восковую фигуру героини.

А потом кто-то не выдержал. Генри Филдинг, будущий автор «Тома Джонса», прочитал роман и взбесился. Он увидел в «Памеле» не гимн добродетели, а расчётливую сделку: девица не сопротивляется приставаниям из принципа — она набивает себе цену, выжидая, пока хозяин не поведёт её под венец. В 1741 году Филдинг выпустил едкую пародию «Шамела» — и с этого момента английская литература навсегда раскололась на два лагеря: тех, кто рыдал над Ричардсоном, и тех, кто над ним издевался.

Ричардсон обиделся — но виду не подал, и спустя семь лет ответил всем скептикам разом: «Кларисса, или История молодой леди» (1748). Около миллиона слов. Один из самых длинных романов в истории английской литературы; сложи письма всех героев вместе — получится том толще любой карманной Библии. Клариссу Харлоу, девушку из приличной семьи, которую родня пытается силой выдать замуж, обаятельный негодяй Лавлейс похищает, держит фактически в плену и в итоге насилует, опоив наркотиком. Дальше — сотни страниц медленного умирания от горя и позора, с такими подробностями, что современники теряли сон.

Звучит мрачно? Так и есть.

Дени Дидро, человек не сентиментальный и уж точно не склонный к дешёвым восторгам, после смерти Ричардсона писал: «О Ричардсон! Ричардсон, человек единственный в своём роде... я осмеливаюсь поставить твои сочинения рядом с сочинениями Моисея, Гомера, Еврипида, Софокла». Не шутка — сравнил бывшего типографа с Гомером. Руссо признавался, что физически не способен читать «Клариссу» без слёз. Молодой Гёте, работая над «Страданиями юного Вертера», явно держал Ричардсона в уме: вся европейская сентиментальная проза, вся культура эпистолярных исповедей выросла именно из этих писем-романов.

При этом сам Ричардсон был фигурой почти комической. Нервный, мнительный ипохондрик с вечным тремором в руках, он окружил себя целым кружком молодых поклонниц — исследователи иронично называют это «гаремом Ричардсона». Дамы читали черновики, спорили о судьбе Клариссы, засыпали его восторженными письмами, а он упивался их вниманием, как мало кто из писателей до и после. Собственные романы он печатал сам, в своей же типографии — лично набирал шрифт, переписывал целые главы между изданиями, добавлял сноски, вступал в перепалки с читателями прямо в предисловиях. Одержимость контролем у него была почти патологической.

И вот в чём главный фокус: Ричардсон, по сути, изобрёл психологический роман в его современном виде — историю, рассказанную изнутри, в реальном времени переживания, без всезнающего рассказчика, готового сообщить заранее, чем всё кончится. Письма пишутся «в моменте», герои не знают своей судьбы, читатель проживает события вместе с ними, строчка за строчкой. Тот самый приём, на котором держится добрая половина современной литературы — и добрая половина сериалов с закадровым голосом дневника.

Но был ли он моралистом или тайным сладострастником, прячущимся за нравоучениями? Спор идёт до сих пор. Сцены насилия у Ричардсона выписаны с таким смаком и в таких подробностях, что современные читательницы курсов феминистской литературы разводят руками: автор осуждает Лавлейса — или всё-таки наслаждается им? Может, и то, и другое сразу. Ричардсон умер в 1761 году немолодым и небедным, оставив по всей Европе целую армию читателей-должников и репутацию человека, который силой одной лишь переписки заставил континент рыдать над вымышленной судьбой служанки и вымышленной судьбой аристократки. Довольно неплохо для типографа, которого всего-то попросили написать образец делового письма.