Слово имеет, или Как я на золотой свадьбе в один тост целиком уместился

Есть люди, братцы, которые к чужому тосту относятся спокойно. Встал человек, сказал «за молодых», сел — и вся недолга. А я не таковский. Ежели за столом кто поднялся со стаканом, то это уже не тост, а, можно сказать, испытание всего моего терпения на разрыв. И вот через один чужой тост я в позапрошлую субботу и погорел. С одной вилкой да с вежливостью, которую лучше бы я под скатерть задвинул.

Золотую свадьбу справляли Пал Палыч с Зинаидой Марковной. Пятьдесят лет прожили, друг друга не изведя, чему весь зал тихо дивился. Банкет сняли в «Малахите» — зал на сорок кувертов, тамада за восемь тысяч, умная колонка в углу мурлыкала «Рябину». Стол ломился. Заливное дрожало так, будто чуяло, что его сегодня никто не тронет.

И вот встал свояк. Эдуард Гаврилович. Пенсионер, бывший методист. Взял беспроводной микрофон — двумя руками, как берут младенца или гранату, — обвел зал влажным взглядом и произнес роковое:

— Я буду краток.

Я поставил локти на стол. Опыт, братцы. Кто говорит «я буду краток», тот копает надолго.

— Начну, — сказал он, — издалека.

Вот. Началось.

Сперва он рассказал, как познакомился с Пал Палычем. Потом — при каких обстоятельствах. Потом — какая в тот год стояла погода, и что погода эта, если вдуматься, есть метафора всякого супружества: то дождь, то ведро. Зал кивал. Заливное застывало. Я держал рюмку на весу, и рука моя, поначалу бодрая, начала мелко ныть в кисти — будто в ней кто-то тихонько заводил будильник.

— И вот тут я подхожу к главному, — объявил Эдуард Гаврилович на двенадцатой минуте.

Зал выдохнул. Зал ошибся.

К главному он подходил, как краб к морю: боком, с остановками, время от времени пятясь. От знакомства перекинулся на институт. От института — на свою покойную тещу, женщину, по его словам, сложную, но справедливую. При чем тут теща на чужой золотой свадьбе — не спрашивайте. Никто и не спросил. Спросить — значило разбудить лихо.

Минут через двадцать в дверях банкетного зала возник курьер. С тортом. Двухъярусным, за три тысячи двести, с сахарными голубями. Он постоял, огляделся, понял, что момент неподходящий, и остался стоять — приложение велело вручить лично. Так и держал коробку на вытянутых руках, соучастник по несчастью, пока свояк на заднем плане живописал, как они с Пал Палычем в девяносто восьмом чинили «Жигули».

— Друзья! — воскликнул оратор. — И последнее.

Люди потянулись к рюмкам. Наивные.

Потому что «последнее» у Эдуарда Гавриловича было не пунктом, а, можно сказать, состоянием души. За первым «последним» шло второе, за вторым — «и уж совсем последнее», а за тем — «а вот теперь позвольте от себя лично». От себя лично он говорил дольше всего.

Маленький внук Пал Палыча, Тимоша, тихо сполз под скатерть и там уснул. Зинаида Марковна, невеста золотая, сидела с той кроткой улыбкой, с какой сидят в очереди к терминалу, который завис. Сам Пал Палыч глядел на свояка с ненавистью почти нежной — так глядят на человека, которого уже поздно перебивать, но еще очень хочется.

И тут я приметил одну штуку.

Эдуард Гаврилович врал. Не про тещу — про себя. Он не тянул. Он тонул. Речь свою он писал в телефоне, а телефон-то возьми да и сядь — я видел, как он тайком тыкал в черный экран под столом. Записки не стало. И теперь человек кружил над пустотой, боясь одного: сесть без концовки. Финала не было. А без финала садиться — позор на весь «Малахит».

Жалко мне его сделалось. По-человечески. Гордый ведь, методист.

И я — дурак, дурак с вежливостью наперевес — решил спасти. Тихонько звякнул вилкой о рюмку. Раз, другой. Мол, тост принят, дорогой, садись с честью, все довольны.

Зал вздрогнул и ожил. И тамада — профессионал, восемь тысяч не зря — мгновенно перехватил инициативу, выдернул микрофон у обмякшего от счастья свояка и провозгласил на весь зал:

— Замечательно! А ответное слово, дорогие гости, попросим сказать вон того чуткого мужчину, что первым нас поддержал!

И указал. На меня.

Сорок лиц повернулись разом. Сорок лиц, изголодавшихся, злых, отсидевших под этим тостом, как под арестом. Заливное смотрело с укором. Курьер с тортом — с надеждой. Зинаида Марковна — с мольбой: короче, милый, ради бога, короче.

Я встал. Взял еще теплый от чужих ладоней микрофон. Открыл рот — сказать одно слово, «горько», и сесть.

И услышал, братцы, собственный голос. Ровный такой, обреченный:

— Я буду краток. Начну издалека.

Тимоша под скатертью заворочался и повернулся на другой бок. Он-то знал, что теперь не скоро.