Смерть автора: почему ваша интерпретация «Мастера и Маргариты» правильнее, чем у Булгакова

В 1967 году французский философ Ролан Барт совершил литературное убийство века — он официально объявил автора мёртвым. Нет, не конкретного писателя, а саму идею авторской власти над текстом. С тех пор читатели всего мира получили индульгенцию: теперь можно смело заявлять, что Достоевский ошибался насчёт Раскольникова, а Толстой неправильно понял Анну Каренину.

Звучит как интеллектуальное хулиганство? Возможно. Но за этой провокацией стоит одна из самых влиятельных идей в истории литературоведения. И знаете что? Она работает.

Представьте ситуацию: Рэй Брэдбери всю жизнь утверждал, что «451 градус по Фаренгейту» — это книга об опасности телевидения, а не о цензуре. Когда студенты на встрече с писателем начали спорить и доказывать, что роман именно о цензуре, Брэдбери разозлился и ушёл из аудитории. Классика жанра: автор буквально говорит «вы неправильно меня поняли», а читатели в ответ — «нет, это вы себя неправильно поняли». И с точки зрения Барта, студенты были правы.

Концепция «смерти автора» утверждает простую, но революционную вещь: как только текст написан и опубликован, он перестаёт принадлежать создателю. Автор — всего лишь скриптор, переписчик культурных кодов, а не демиург, диктующий единственно верное прочтение. Текст становится пространством, где встречаются бесчисленные цитаты, отсылки и смыслы, а читатель — тем, кто эти смыслы собирает в единое целое.

Возьмём хрестоматийный пример. Франц Кафка завещал сжечь все свои рукописи. Его друг Макс Брод проигнорировал эту просьбу и опубликовал «Процесс», «Замок» и всё остальное. С точки зрения авторской воли — это предательство. С точки зрения мировой литературы — подарок человечеству. Кафка-автор умер дважды: физически в 1924-м и символически — когда его тексты зажили собственной жизнью, порождая интерпретации, о которых он не мог и помыслить. Фрейдистские, экзистенциалистские, политические, религиозные — Кафку читают через любую оптику, и каждое прочтение по-своему легитимно.

Но тут возникает справедливый вопрос: если автор мёртв, не превращается ли литературоведение в анархию? Можно ли утверждать, что «Колобок» — это марксистская притча о классовой борьбе, а «Война и мир» — эротический роман? Технически — да, но на практике интерпретация должна опираться на текст. Вы можете игнорировать намерения Толстого, но не можете игнорировать слова, которые он написал. Текст — это улика, и ваша версия событий должна ей соответствовать.

Интересно, что сами авторы давно интуитивно понимали эту истину. Пушкин после публикации «Евгения Онегина» получал письма от читательниц, влюблённых в Онегина. Он иронизировал, но не спорил — понимал, что его герой уже живёт отдельной жизнью. Набоков, напротив, яростно боролся за контроль над интерпретациями «Лолиты», требуя, чтобы читатели видели в романе именно то, что он вложил. Спойлер: не помогло. «Лолиту» продолжают читать как угодно — от обвинительного приговора педофилии до (к ужасу Набокова) романтической истории.

Самый парадоксальный случай — это «Гамлет». Шекспир умер четыреста лет назад и не оставил ни одного комментария о смысле пьесы. Мы не знаем, считал ли он принца датского безумным или притворяющимся, героем или трусом. И это не мешает «Гамлету» оставаться одним из самых анализируемых текстов в истории. Каждая эпоха находит в нём своё: романтики видели меланхоличного мечтателя, фрейдисты — эдипов комплекс, постколониальные критики — жертву имперских интриг. Шекспир молчит — и именно это молчание делает текст бессмертным.

Критики концепции Барта указывают на очевидную проблему: если автор мёртв, то кто несёт ответственность за текст? Когда Салман Рушди получил фетву за «Сатанинские стихи», он не мог спрятаться за идеей, что читатели сами придумали оскорбительные интерпретации. Автор физически присутствовал и физически пострадал. Смерть автора — красивая метафора, но иногда авторы очень даже живы и платят за свои слова реальную цену.

И всё же идея Барта освободила литературу от тирании «правильного прочтения». Когда учительница в школе говорит, что занавески в рассказе символизируют тоску героя, а вы думаете «может, автор просто любил синие занавески» — вы оба правы. Или оба неправы. Текст — это зеркало, в котором каждый видит своё отражение, преломлённое через слова. Автор создал зеркало, но не может контролировать, что в нём увидят.

В конечном счёте «смерть автора» — это не убийство, а освобождение. Освобождение текста от диктата создателя и освобождение читателя от комплекса неполноценности. Вы имеете право находить в книге то, чего автор не закладывал. Вы имеете право спорить с Толстым о том, что он имел в виду. Потому что литература — это не монолог мёртвого гения, а диалог между текстом и каждым, кто его читает.

Так что в следующий раз, когда кто-то скажет вам, что вы «неправильно поняли» книгу — улыбнитесь и ответьте: автор мёртв, да здравствует читатель.