Сорок рублей, или Как я один вечер в народных поэтах проходил

Есть люди, братцы мои, которые деньги считают, когда их получат. А я, грешный человек, считаю раньше. Задолго. Мне еще гонорара не дали, а я его уже весь по домашности расписал: тут жене на боты, тут занавеска на кухню, тут долг Пал Палычу отдать — и еще, глядишь, на кино останется. Вот на этой арифметике я в аккурат и погорел. На сорока рублях, которых, как после выяснилось, отродясь и не было.

А началось с культуры.

Служил я тогда счетоводом. Оклад — семьдесят два рубля, скука — без оклада, за так. И вот вешают у нас в клубе имени Профинтерна объявление: готовится, дескать, вечер к годовщине, требуются, значит, живые силы. Стихи, куплеты, художественное слово. Кто может — несите в комнату номер шесть.

А я, надо сказать, могу. Я с малолетства к рифме склонный. У меня «завод» с «народ» сходится сам собой, без всякого мучения, будто две ладошки.

Сел я вечером. Примус погасил, чтоб не шипел под ухом и мысль не сбивал. И написал.

Стихотворение. Восемь строф. Про то, как мы все дружно шагаем вперед, к светлому, а несознательный элемент отстает и кашляет в стороночке, покуда мы шагаем.

Несу в шестую комнату. Сидит там заведующий культчастью, товарищ Бубликов. Мужчина видный, в толстовке, палец в чернилах, а сам весь как бы наполненный значением.

Читает. Губами шевелит. Дошел до места, где элемент кашляет, — крякнул от удовольствия.

— Годится, — говорит. — Прямо, я вам скажу, в самую точку бьет. Выступите. И это... не задаром. У нас на такое дело фонд. Гонорар положим. Рублей сорок, я так думаю. Не меньше.

Сорок.

Братцы мои, вы бы видели, как я домой шел. Я не шел — я парил над панелью, сантиметра на два, не касаясь. Сорок рублей! За восемь строф! Это ж по пятерке за строфу, а строфу я, между нами, за десять минут ковал.

Дома первым делом объявляю жене:

— Все, Нюра. Кончился счетовод. Начался поэт. Оцененный, заметь, в казенной валюте.

Нюра — она у меня баба тихая, но насчет денег с воображением. Она эти сорок рублей мигом на части разложила. Пятнадцать — на боты, а то она вторую зиму в дырявых форс держит. Восемь — Пал Палычу, а то он уж коситься начал при встрече. Занавеска. Кулек конфет соседской девочке, чтоб знали, что у нас в квартире талант завелся с достатком.

Весь вечер мы эти сорок рублей и делили. Славный был вечер. Один из лучших, доложу вам, за всю семейную жизнь. Жалко только, что деньги при этом были воображаемые. Но кто ж об этом думает в такую минуту.

Настал наконец вечер. Выхожу на сцену. Свет в глаза, в зале — головы. Прочел. Дошел до кашляющего элемента — и, представьте, кто-то в третьем ряду в аккурат возьми да и кашляни. По-настоящему. Зал — хохотать. Аплодисменты. Я стою, кланяюсь, а сам думаю: вот они, боты. Идут ко мне навстречу через весь зал.

А через три дня — в кассу.

Сижу перед окошечком. Кассирша, гражданка сурового устройства, водит пальцем по ведомости.

— Так. Начислено вам за художественное выступление сорок рублей.

Сердце у меня — тук. Вот оно.

— Теперь удержания, — говорит она, и палец ее пополз вниз. — Налог культурный — раз. Профчленские — два. За прокат помещения долевым порядком — три. За баян аккомпаниатора, который вам, между прочим, играл...

— Помилуйте, — говорю, — я без баяна читал. Всухую.

— А фонд баяна общий, — отвечает, и глазом не моргнула. — Дальше. Марочный сбор. За бумагу и типографские расходы по программке, где вы значитесь. За гардероб.

— Я в гардероб пальто не сдавал! На себе держал!

— А это, — говорит, — гражданин, вопрос уже не финансовый, а сознательности.

И пишет, пишет. Столбиком. У меня перед глазами эти сорок рублей тают, как масло на примусе. Тридцать. Двадцать два. Одиннадцать восемьдесят. Шесть.

Остановилась она на цифре три рубля пятнадцать копеек. Выложила мне на блюдечко трешку и пятиалтынный.

Братцы. Три пятнадцать. Из сорока. Это не боты. Это, если по-честному, полботинка. Левый.

Стою я, смотрю на эту трешку, а она на меня. И такая между нами тишина, что даже кассирша, кажется, чуть смягчилась в лице.

— Ну а вы как думали, — говорит примирительно. — Искусство, оно нынче тоже на хозрасчете. Не при царе.

Взял я свои три пятнадцать. Иду домой. И уже не парю, а иду как все прочие, всей подошвой по панели, крепко.

А дома Нюра ждет. С лицом, готовым к празднику.

Я трешку с пятиалтынным — на стол. Молча.

Нюра посмотрела. Помолчала. И говорит — тихо, но с большим, я вам скажу, историческим смыслом:

— Ну, поэт. Занавеску, стало быть, отменяем. А насчет бот — так и быть. Одну куплю. А со второй, — говорит, — до следующей годовщины похромаем.

Вот и весь мой гонорар, братцы мои. С той поры я твердо знаю: считать деньги надо не тогда, когда их обещают. И даже не тогда, когда начисляют. А тогда — и только тогда, — когда кассирша своим суровым пальцем доскребет до самого низа ведомости. Вот на этом донышке настоящая цифра и живет.

А элемент, который в третьем ряду кашлял, — так тот, между прочим, бесплатно выступил. И то с большим успехом, чем я.