Ставка на ненависть

Алина Вершинина семь лет корпела над рекламным агентством — с нуля, исключительно на злости и варёном чёрном кофе. В первый год бессонных ночей насчитала двести двенадцать (считала, да, смешно, правда?). Потом забила и больше не считала.

А потом вышел Марк Осинский.

Три контракта за один сезон осени. Три крупнейших, да. Она узнала в октябре — позвонила секретарь «Фармлинка», её голос был вежлив и мёртв одновременно: «Алина Дмитриевна, решили сменить подрядчика, ничего личного». Ничего личного. Это же, когда тебя режут и улыбаются при этом, верно?

Осинский. Три часа ночи, она в пледе, из горлышка красное вино (которое потом ещё денька три болела голова). Гугл выдаёт конференции, Forbes — конечно, Forbes, куда же ещё, куда. Фото: скулы, тёмные глаза, рукава вверх до локтей. Хищник стандартный, дорогой пиджак, всё по заказу.

Она ненавидела его так, как ненавидят только конкурентов.

***

Ноябрь. Вечеринка на Патриарших.

Закрытая. Двести душ — каждый с оборотом от миллиарда или выше. Алина надела чёрное платье. Не траур, не жалко. Боевое облачение. Боевой костюм. Защита.

Он у окна с бокалом чего-то прозрачного. Не шампанское, крепче явно. Она узнала со спины — выучила контуры, так ненавидишь человека, что силуэт помнишь.

— Вершинина, — не глядя сказал он. — По духам вас определяю.

— Переоцениваете себя. Я — источник страха, больше ничего.

Обернулся. Усмехнулся. Но вблизи выглядел... уставшим, пустовато. Фотографиям вовсе не похож. Круги под глазами, трещинка на губе нижней — прикусывает, нервный жест. Почему это вдруг казалось значительным? Почему дышать стало сложнее без видимой причины?

— Страха? Я многого боюсь, Алина Дмитриевна. Вас — нет.

Врал.

Она видела.

***

Балкон. Когда они вышли туда, она потом не смогла восстановить логику. Был разговор с кем-то из Яндекса. Был коридор. Потом воздух.

Ноябрьский, с запахом бензина, мокрых листьев, города. И он рядом стоит.

— Зачем ты забрал «Фармлинк»? — спросила.

— Потому что смог.

— Серьёзно?

— Я всегда серьёзен. Это — мой главный дефект, кстати.

Тишина. Внизу гудела вся Москва — машины, чужие жизни, всем плевать на вас. Алина стояла, и холод забирался под платье, и одновременно жар — изнутри, под рёбрами, неправильный жар, что не в месте.

— У вас неплохое агентство, — сказал Марк. — Кое в чём лучше моего, честно.

— В чём?

— В честности. Клиентам не врёте.

— А ты?

Молчание. Он отпил. Потом, тихо, в сторону скорее:

— Я всем вру. Кроме тебя, похоже.

Что-то треснуло внутри. Как лёд в реке, когда март — держит, держит, а потом шаг один и всё рушится.

***

Потом начали сталкиваться. Случайно сначала.

Петербург, конференция. Он через два кресла. Ужин с партнёрами — он за соседним столом. Казань, форум, секция маркетинга. Он спикер непосредственно перед ней. Совпадение, да? Алина в совпадения не верила. Верила в данные.

В декабре проверила: он перестроил график намеренно. Расчётливо. Как контракты брал — хирургически точно.

Позвонила в одиннадцать вечера. Не думала — пальцы сами набрали.

— Какого чёрта ты затеял, Осинский?

— На ты перешла. Прогресс.

— Ответь.

Пауза долгая. Слышала его дыхание (или своё? или третье — чужое, незнакомое, которое возникает, когда два человека молчат одновременно).

— Не знаю, — сказал наконец. — Правда не знаю. Мне тридцать восемь, компания есть, четыреста человек, квартира вид на Кремль, а одного человека нет, с которым я в квартире этой хотел бы быть. Потом ты на балкон вышла, и я...

Остановился.

— И что? — прошептала она.

— И вперёд за пять лет почувствовал: мне не всё равно.

Алина села. Прямо на пол кухни, на кафель холодный, в деловых брюках. За окном Москва мигала огнями. Чайник остывал. В подъезде хлопнула чья-то дверь.

Она должна была его ненавидеть. Действительно должна была.

— Встретимся, — сказала. — Завтра. Но не свидание.

— Конечно. Переговоры.

***

Переговоры на Покровке. В баре полуподвальном — кирпич, свечи в винных бутылках, полумрак. Пришёл без пиджака, свитер чёрный. Впервые без брони его видела она.

Говорили о работе, потом о конкурентах (общих, одинаково ненавистных). О детстве его: Воронеж, мать учительница, отец ушёл. Потом замолчали просто.

Свеча горела криво. Тени прыгали по лицу его.

— Ты же понимаешь безумие, — сказала Алина. — Мы конкуренты. Совет меня сожрёт живьём.

— Мой — тоже.

— Тогда зачем?

Он наклонился через стол. Близко. Так, что золотые крапинки в глазах увидела (или это свеча, или просто...). Пальцы коснулись её руки. Вопрос, а не утверждение.

Она не отдёрнула.

***

Январь. Встречались тайно — в чужих районах, в местах, где их не узнают никто. Он подбрасывал ей аналитику конкурентов — мол, случайно отправил не по адресу. Она подсказывала ошибки его стратегии — из вредности якобы, чтоб потом честно побить его.

Виртуозно врали себе.

Потом — февраль. Ночь одна. Его квартира. Вид на Кремль тот самый. Алина у окна панорамного стояла, смотрела: снег кружится в свете фонарей, медленно, лениво, будто ему некуда спешить.

Марк подошёл со спины. Не обнял — просто встал рядом. Плечо к плечу.

— Мне предложили купить агентство твоё, — сказал. — Крупный фонд хочет. Слияние.

Холод. Внутренний, не от окна.

— Что ответил?

— Отправил их куда подальше.

— Почему?

Повернулся к ней. Лицо серьёзное, без усмешки вообще. Впервые такое.

— Потому что ты не актив. Не строчка в портфеле. Ты — это ты.

Она его поцеловала. Или он — её. Или одновременно, столкновение, авария в замедленной съёмке, где оба знают: будет больно, и оба газ жмут.

***

Утром ушла до рассвета.

На столе записка: «Это ничего не меняет. Весной я заберу у тебя Нефтьсервис. — А.»

Смс в семь утра: «Попробуй. Ужин в пятницу?»

Она улыбалась в такси. И одновременно — пересчитывала по Нефтьсервису стратегию.

Потому что любить — хорошо. Побеждать — тоже хорошо.

И кто сказал, что нельзя оба сразу?