Стекла не по глазам

Глаза не переспоришь.

Лицо можно переменить. Усы отпустить, лоб сбрить, щеки нагулять или согнать, документы переписать набело. А глаза — нет. Под них очки точены, и каждая пара стекол — это подпись под своим хозяином, не хуже той, что в паспорте. Соломон Аронович шлифовал линзы полвека, в подвальной мастерской на минской Немиге, где пахло ацетоном и горячим стеклом, и в это верил как в таблицу умножения.

В тот сырой вечер над дверью звякнул колокольчик.

Вошли двое. Впереди — грузный мужчина лет шестидесяти, в добротном пальто, с тростью; за ним, бочком, нотариус Казимир Стефанович, которого весь квартал знал.

— Соломон Аронович! — нотариус сиял. — Чудо, настоящее чудо. Помните пана Ростислава, у которого квартира на Комаровке пустует двадцать лет? Все думали — сгинул. А вот он, Бронислав, брат его родной, объявился! Из Караганды. Приехал вступать в наследство. Только вот беда — очки в дороге погнул, оправу дедовскую. Почините?

Грузный протянул очки.

Соломон Аронович взял их к лампе. Оправа и правда старая, роговая, вещь довоенная — такие он сам когда-то и точил. Но линзы в ней стояли свежие. Фаска по краю блестела остро, без единой царапины, — эти стекла вставили от силы месяц назад. И диоптрии в них были пустяковые, слабенькие, для чтения газеты в старости, не больше.

Он отложил лупу.

— А сами-то вы, — спросил он мягко, — без очков как? Вон, ценник на витрине разберете?

Грузный, не задумавшись, прищурился на дальнюю полку:

— «Оправа детская, четыре рубля». Разберу, чего ж.

Вот тут у оптика похолодело под ложечкой.

Человек, который в этой оправе живет, дальше вытянутой руки без стекол не увидел бы ничего — а этот читает ценник через всю мастерскую. Стекла в очках — для стариковского чтения вблизи; глаза же у гостя — молодые на даль, дальнозоркие ровно наоборот. Стекла и глаза спорили между собой. Так не бывает у живого человека. Так бывает, когда очки надел чужой.

Соломон Аронович не подал виду. Полез в шкаф — в свою картотеку.

Пятьдесят лет он записывал каждого. Карточки, пожелтевшие, перевязанные бечевкой по годам. Он рылся недолго; руки помнили. «Ростислав Я., Комаровка». Вот. Рецепт, выписанный им самим в шестидесятых. И приписка его же рукой: правый глаз — сильная близорукость, левый почти слеп, косой астигматизм, редкость, он такие линзы точил вручную, неделю. Такому человеку без своих очков и порог не переступить.

— А Ростислав, братец ваш, — сказал оптик, будто между делом, перебирая карточки, — он ведь у меня очки заказывал. Помню его. Слепенький был, бедняга, шагу без стекол ступить не мог. У вас, у братьев, глаза-то, поди, схожие? Порода?

— Схожие, схожие, — закивал грузный. — Один в один.

— Один в один, — повторил Соломон Аронович.

И понял все.

Сначала он было подумал на нотариуса — жадный Казимир, квартира лакомая, мало ли. Ложный это оказался поворот; нотариус-то как раз горел от чистой радости, наивный. А вот «братец» знал про Ростислава ровно то, что можно вычитать из бумаг: имя, город, квартиру. Но не знал главного — что настоящий Ростислав был полуслеп. Иначе надел бы толстые стекла, а не эти, для газетки.

Значит, настоящего давно нет. А этот, из Караганды, где-то прознал про пустую квартиру и бесхозное наследство — и пришел его взять. И была еще старуха, Ядвига, соседка с площадки, которая одна помнила Ростислава в лицо и с порога сказала: «Не он». Ядвигу неделю назад нашли под окном. Оступилась, мол. Форточку мыла в октябре.

Оступилась. Как же.

— Оправу починю, — сказал оптик ровно, ссыпая карточки обратно. — Стекла только другие подберу, эти вам не годятся. Зайдите послезавтра.

Грузный смотрел на него в упор. Долго. И — оптик это поймал — покосился на распахнутый шкаф с картотекой, где на каждого жителя квартала лежала его правда, за все пятьдесят лет.

— А чего послезавтра, — сказал «Бронислав» негромко. — Может, я тут подожду. У вас, я гляжу, архив богатый. Всех помните.

— Помню, — сказал Соломон Аронович. — На то и картотека.

Нотариус, добрая душа, ничего не чуял и болтал про метрики. А оптик уже видел, как грузный шагнул в сторону шкафа — будто размять ноги, а на деле к тем карточкам, что уличали его лучше любого свидетеля.

Соломон Аронович снял телефонную трубку с рычага — старый черный аппарат на верстаке.

— Заодно уж, Казимир Стефанович, — сказал он громко и весело, набирая, — я в паспортный стол звякну, там дежурит зять мой, лейтенант. Пусть карточку братика подвезет, для сверки. Порядок есть порядок при наследстве, верно? Он в двух шагах, минута — и здесь.

Зятя-лейтенанта у него не было.

Но диск уже крутился, и «Бронислав» этого не знал. Он замер у шкафа. Потом медленно убрал руку. Лицо у него сделалось серое, как та фаска на новых стеклах.

— Знаете, — сказал он, пятясь к двери, — я, пожалуй, послезавтра. Оправу... не надо.

Колокольчик звякнул. Дверь хлопнула.

Соломон Аронович договорил в трубку — с длинными гудками, которые никто не снял, — про погоду и внуков, положил ее и только тогда сел. Руки чуть ходили. Он посмотрел на очки, оставшиеся на верстаке, — роговая оправа, свежие стекла не по глазам.

— Лицо соврет, — сказал он тихо, в пустую мастерскую. — Даже глаза иной раз соврут. А вот стекла, под них точеные, — те не умеют.

Потом он придвинул телефон и на этот раз набрал по-настоящему: ноль-два.