Стеклотара, или Как я за двенадцать копеек со всем пунктом воевал

Бутылки у меня завелись сами. Без умысла.

Я человек непьющий — то есть пью, конечно, но вяло, по-редакционному, когда уже совсем нельзя не выпить. И все же к апрелю на антресолях скопилось целое поголовье. Сорок одна штука. Кефирные, из-под ситро, пяток пивных и одна аристократка — темная, винная, с чужого юбилея.

Жена сказала: «Сдай».

Я сказал: «Сдам».

На этом тема закрылась на два месяца.

Потом антресоли перестали закрываться, и вопрос решился сам собой. Я сложил все в авоську и в редакционный портфель — тот самый, с которым я когда-то ходил брать интервью у передовиков. Теперь он вез стекло. В жизни каждого предмета, думал я, спускаясь по лестнице, наступает момент истины.

Пункт приема стеклотары помещался в полуподвале под вывеской, выцветшей до цвета больничной стены. На двери висела фанерка. «Учет». И ниже, карандашом, от руки, с чувством: «Не стучать».

Я стучал. Долго.

Никто не вышел.

Второй раз я пришел в четверг, с утра. У двери уже стояла очередь — человек шесть, все с тем особым терпением, какое вырабатывается только тут да еще в гастрономе перед выбросом колбасы. Бутылки позвякивали в сумках. Разговор шел вялый, про погоду и про то, что «Генрих сегодня не в духе».

Генрих оказался приемщиком. Человек лет пятидесяти, с лицом, которому давно все надоело, и с особенной манерой брать бутылку — двумя пальцами, за горлышко, и подносить к свету, как ювелир подносит бриллиант, чтобы разглядеть изъян.

Изъян находился всегда.

— Скол, — говорил Генрих женщине передо мной и ставил бутылку в сторону. — Этикетка. Эту не беру, форма не та. Это что? Это из-под ряженки, а у меня по ряженке лимит.

Женщина спорила. Генрих не спорил. Он просто молчал и смотрел мимо нее, в точку на стене, где у него, видимо, была нарисована вечность.

Дошла очередь до меня.

Из сорока одной бутылки Генрих принял девятнадцать. Остальные забраковал. Кефирные — «мутные, товар не вернешь». Пивные — «две со сколом, одна заграничная, не наша система». Винную, аристократку, он подержал дольше всех, почти с нежностью, и вынес приговор:

— Нестандарт. Такую тару не завозят. Откуда она у вас?

— С юбилея, — честно сказал я.

— Вот на юбилей и несите.

Я ушел с половиной стекла и целым мешком обиды. Обида была тяжелее.

Дома я лег на диван и стал думать о справедливости. Это у меня семейное — думать о справедливости лежа. К вечеру я додумался до главного: существует ГОСТ. Государственный стандарт. Бумага. А против бумаги Генрих бессилен, потому что мы с ним, в сущности, граждане одной бумажной страны.

В пятницу я явился во всеоружии. Я выписал из библиотечного справочника номера стандартов на стеклянную тару, подготовил речь и попросил жалобную книгу.

Книга нашлась не сразу. Генрих доставал ее из-под прилавка так, будто вынимал собственную душу — медленно, с укоризной. Я писал долго. Я писал красиво. Я упомянул и ГОСТ, и права трудящегося населения, и то, что приемщик подменяет государственный интерес личным настроением. Подписался разборчиво. Поставил дату.

Генрих прочел. Пожевал губами.

— Ишь, — сказал он уважительно. — Грамотный.

И больше ничего.

В понедельник я пришел добивать. В руке — копия заявления, в груди — холодная решимость человека, который дошел до ручки и теперь дойдет до конца. Я был готов к обороне стеклотары, как Брестская крепость.

За прилавком сидел Генрих. Тот же.

Я молча выставил свои забракованные двадцать две бутылки. Кефирные, пивные, аристократку.

Генрих даже не поднял их к свету. Он сгреб все разом, пересчитал пальцем по горлышкам, не глядя, и застучал на счетах.

— Четыре двадцать, — сказал он и отсчитал мне мелочью.

Я стоял и не брал.

— А скол? — спросил я тихо. — А нестандарт? А по ряженке лимит?

Генрих посмотрел на меня впервые по-человечески. Почти с сочувствием.

— Какой скол, — сказал он. — План по стеклу горит. С первого числа велено брать любую. Хоть из-под керосина. Хоть битую — отдельно складываем.

— А на той неделе?

— А на той неделе, — Генрих вздохнул, — у меня зуб был. Нижний. Мучился страшно. Всех заворачивал.

Вот и вся справедливость.

Я воевал неделю. Я поднимал ГОСТ, жалобную книгу, права населения и холодную решимость. А воевал, оказывается, с одним больным зубом. Зуб вылечили — и великая оборона стеклотары кончилась сама собой, без моего участия, даже как-то обидно легко.

Четыре рубля двадцать копеек я донес до дому в целости.

Жена посмотрела на мелочь и сказала, что за это время купила новый кефир и новое ситро. Шесть бутылок.

Они уже стояли на антресолях.