Сто ночей, или Как я на пробном матрасе сам себя не доспал
Экономным человеком я, братцы мои, слыл всю жизнь. Не скупым — скупой трясется над копейкой, синеет, в лице меняется. А я иначе. Мне чтоб и вещь была в доме, и будто бы задаром. Разница тут большая, хоть на вид и невелика.
И вот через эту самую экономию я прошлой зимой едва умом не тронулся. На одном матрасе. Ортопедическом. Девятнадцать тысяч восемьсот рублей, доставка бесплатно.
Увидал я его ночью. Ночью человек на все согласный; ночью в нем последняя осторожность спит без задних ног. Лежу, листаю телефон, жена рядом посапывает. И вдруг оно: картинка, матрас, а под матрасом буквами — «Сто ночей пробного сна. Не подойдет — вернем деньги до копеечки».
Сто ночей. Даром.
Я аж сел.
Это ж, братцы, выходит — сто ночей человек спит, нежится, а потом говорит: не подошло, забирайте. И ему все до копейки назад. Сто ночей чужого сна! Да за такие условия я и спать-то толком не буду — я их караулить буду, эти ночи.
Заказал. Пришел он через девять дней — здоровенный, в коробке, свернутый, как ковер у фокусника. Развернулся с хлопком, чуть кота не пришиб. Лег я на него — и, не скрою, хорошо. Мягко, но с характером. Спина легла, как барыня в карету.
И тут бы мне и радоваться. Да нет. Экономному человеку радость покоя не дает.
«Семеныч, — говорю соседу на площадке, — я, брат, теперь на пробе сплю. Девяносто девять ночей посплю — и верну. Деньги назад. Выходит, задаром отдохну всю зиму».
Семеныч, человек простой, позавидовал. А зависть соседа, братцы, — она слаще меда. Я прямо вырос в собственных глазах.
И завел я дневничок.
Маленький такой, в клеточку. И каждое утро ставлю палочку да пишу: «Ночь седьмая. Спал хорошо, но для возврата — скажем, что жестковато». «Ночь двадцатая. Храпел, но это не матрас, это селедка». Понимаете, в чем хитрость? Я ж его вернуть собрался. А чтоб вернуть — надо, чтоб не подошел. А как он подойдет, когда он, подлец, хороший?
И стал я сам себе портить сон.
Нарочно. Чтоб доказать — себе ли, им ли — что матрас не тот. Лягу и думаю: жестко. Ворочаюсь. А он не жесткий. Тогда я подушку уберу. А он все равно хорош. Я одеяло скомкаю, лягу поперек — назло. Встаю разбитый, серый, под глазами мешки, как у таможенника. Жена спрашивает: «Ты чего не спишь?» — «Работаю, — говорю, — над возвратом».
К девяностой ночи я был не человек. Тень. На службе дремал стоя, в метро проехал свою до самого депо. Но дневничок распух от палочек, и сердце пело: еще девять ночей — и девятнадцать тысяч восемьсот вернутся в семью. С процентами совести.
И вот оно — утро девяносто девятое.
Звоню на горячую линию. Трубку берет барышня, голос — мед с металлом.
— Виктория, оформляю возврат. Матрас, говорю, не подошел. Жестковат. У меня и записи есть.
— Минуточку… Назовите дату заказа.
Назвал.
Тишина. Потом Виктория этак ласково:
— А возврат, видите ли, считается не со дня сна, а со дня оплаты. Сто ночей у вас истекли… позавчера.
В груди у меня что-то оборвалось и покатилось вниз, как ведро в колодец. Девять дней! Те самые девять дней, что он в коробке ко мне ехал! Их-то, выходит, тоже посчитали. Я спал девяносто девять, а им — сто восемь. Опоздал. На целую коробку опоздал, на дорогу его опоздал.
— Так что же мне теперь? — шепчу.
— А ничего, — говорит Виктория, и слышно, что улыбается. — Оставляйте себе. Матрас-то хороший. Вы, главное, высыпайтесь.
Высыпайтесь.
Я, братцы, в ту ночь лег — и первый раз за три месяца уснул, как убитый. Без дневничка. Без палочек. Потому что бороться стало не за что: проиграл начисто.
И ведь что обидно. Матрас — чудо. Я теперь на нем сплю, как младенец, и спина не ноет, и сны цветные. Девятнадцать тысяч восемьсот, оказалось, уплочены не зря.
Только Семенычу я больше про возврат не поминаю. А он нет-нет да спросит на площадке — ехидно так:
— Ну что, вернул задаром-то?
— Вернул, — говорю. — Себе. Здоровье вернул. По девятнадцать восемьсот за штуку.
И иду спать. Караулить больше нечего.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。