Сюрприз, или Как я на собственный день рождения в кустах отсиделась

Есть женщины, которые дня своего рождения ждут загодя. Пекут, надувают шарики, ставят на стол наливку и садятся у окна — ждать, кто первый спохватится. А я, милые мои, по гордости своей всю жизнь наоборот. Чтоб про меня говорили: Виктория Валерьевна? Так ей ничего и не надо. Она сама.

Сама вырастила трех дочерей. Сама, почитай, тридцать лет без мужа — Владимир мой еще когда отчалил, и я о нем, прости господи, и вспоминать перестала, как о позапрошлогоднем снеге. Сама и на пенсии не сижу — стою за прилавком в «Автолидере», в том, что в балтрайоне. Свечи зажигания, антифриз, щетки стеклоочистителя. Люди думают, женщине в шестьдесят два место у телевизора. А я им масляный фильтр по артикулу за двадцать секунд нахожу. Вот вам и телевизор.

И вот на этом моем «сама», милые мои, я нынче и погорела. Аккурат девятнадцатого августа. Стукнуло мне, между прочим, шестьдесят два.

С утра звонит Вероника. Старшая. «Мам, с днем рождения, мы к тебе вечерком заскочим?» А я — из гордости, из одной чистой гордости — и отвечаю: «Не надо, доченька. Устала я. Погуляю с Белькой, посижу в тишине, вот и весь мне праздник». Сказала — а сама, между нами, жду: сейчас заупрямится. Скажет: да как же так, мама, в такой день. А она: «Ну ладно, мам, как хочешь». И трубку.

Как хочешь.

Скажите пожалуйста. Сорок лет назад ты, милая, за подол хваталась, «мама, не уходи». А теперь — как хочешь.

Позвонила Аня. То же самое. Позвонила Ксюша — она со мной да с Сашей, зятем, в одной квартире живет, — и та, представьте, с работы: «Мамуль, я сегодня допоздна, ты уж не жди». Все, как одна. Отпустили. Легко, будто и рады.

Ну, думаю. Хорошо.

Взяла я Бельку — ретривер она у нас, дура ласковая, всякому встречному в глаза заглядывает, будто денег занять хочет, — и пошла в Ашман-парк. Села на лавочку у пруда. Сижу. Красиво. Утки. Одна, думаю, зато с достоинством. Пускай знают.

А телефон — брень. Вероника. Брень. Аня. Брень-брень — Слава, зять, Вероникин муж, у которого этих «Автолидеров» по области штук восемь, человек до того занятой, что и на Пасху не дозвонишься, — а тут вдруг мне названивает, будто у меня под окном антифриз горит.

Не беру.

Хотели тишины? Вот вам тишина. Сами же отпустили, голубчики. Перевела я телефон на беззвучно, сунула в карман и — гулять. Подальше, в самую гущу, где ольха да кусты, где меня никакая Вероника не сыщет. Села на пенек, как партизан. Обиженная, но гордая. Это, милые мои, самое сладкое, что на свете есть, — сидеть обиженной и гордой. Слаще торта.

А в это самое время — я уж после узнала — в моей же квартире творилось вот что.

Съехались все. Вероника с тортом (орехи, мастика, поверху надпись «С юбилеем, любимая мама»). Аня с шарами. Ксюша, которая никакая не «допоздна», а с обеда отпросилась. Соседки с этажа. Коллеги мои с «Автолидера». Пятнадцать душ. Сюрприз мне готовили, окаянные. Оттого и в трубку поддакивали — чтоб я, дура, дома сидела и ничего не заподозрила.

А «сюрприз» взял да и ушел в кусты. С собакой.

Звонят — молчу. Домой прибегают — а квартира пустая, тапки мои у порога, поводок Белькин с крючка снят. Паника. Слава — мужчина деловой, у него все по-военному — командует: «Ашман-парк, она всегда там. Рассредоточиться». И пошли они меня по парку прочесывать, пятнадцать человек с тортом наперевес, будто грибники в сезон.

А я сижу на пеньке и в ус не дую.

И сдала бы меня, милые мои, разве что совесть. Так нет. Сдала — собака.

Учуяла Белька своих. Торт учуяла, орехи, родные Сашины штаны — не знаю уж что. Только вскочил моя дура ласковая, натянула поводок — я и ахнуть не поспела, — как поволок он меня вместе с пеньком, с обидой, со всей моей неприступностью прямиком через кусты. На голоса.

Выдирает он меня из ольхи — а там они. Все пятнадцать. С шарами. С тортом. Стоят и смотрят, как я, шестидесяти двух лет от роду, выползаю из кустов на карачках следом за собственным ретривером.

«Мама, — говорит Вероника, — ты чего в кустах-то?»

А что я скажу? Что я тут гордость свою выгуливала?

«Да я, — говорю, — грибы… то есть воздухом… Белька потянула».

Так меня родная собака и сдала. За один кусок торта — всю мою неприступность, до последней иголки в прическе. Стою в этих кустах, виноватая, — и знаете, в чем виноватая, милые мои? В том, что меня, старую, любят. А я весь божий день доказывала, что мне никто и не нужен.

Торт, к слову, был отменный. Особенно та его часть, что до Бельки досталась.