Свайп как симптом: ненаписанное эссе Фрейда о приложениях для знакомств

Пациент, о котором пойдет здесь речь, не приходит ко мне в кабинет. Он лежит — но не на моей кушетке, а на своей собственной, поздним вечером, в полутьме спальни, и большой палец его правой руки совершает однообразное, почти ритуальное движение: справа налево. Влево. Опять влево. Изредка — вправо. Это скупое движение я и предлагаю рассматривать как один из характернейших невротических симптомов нашей эпохи.

Ибо что есть симптом? Симптом есть компромисс. Компромисс между влечением, властно требующим удовлетворения, и той инстанцией — я назвал ее некогда Сверх-Я, — которая это удовлетворение запрещает или, по крайней мере, обставляет невыносимыми условиями. Больной не сознает истинного смысла своего действия. Он полагает, будто «ищет любовь». Наивная, трогательная, насквозь ложная формулировка.

Рассмотрим механизм.

Перед нами — аппарат, предъявляющий субъекту нескончаемую вереницу образов. Лиц. Тел. Каждый образ сопровождается требованием немедленного приговора: желанен или отвергнут. Годен или негоден. И субъект выносит этот приговор в доли секунды — движением пальца, тем самым, что в древности означало жизнь или смерть гладиатора на арене. Заметьте эту деталь. Она не случайна, ибо в бессознательном не бывает ничего случайного.

Что же здесь удовлетворяется?

Непосвященный ответит: половое влечение. Он ошибется. Точнее — он увидит лишь поверхность. В действительности удовлетворяется здесь нечто куда более архаичное — то, что я назвал бы всемогуществом инфантильного нарциссизма. Младенец у материнской груди полагает себя центром и владыкою мира; все сущее существует лишь затем, чтобы служить его наслаждению. Взрослея, человек с болью расстается с этой сладкой иллюзией — принцип наслаждения уступает, скрепя сердце, принципу реальности. Так вот: аппарат возвращает субъекту утраченный рай всемогущества. Одним движением пальца он творит и уничтожает миры. Этот — да живет. Этот — да сгинет. Никогда еще, со времен младенчества, человек не был так близок к тому, чтобы вновь ощутить себя богом.

И в этом — западня.

Ибо влечение, о котором мы говорим, не насыщается. Не может насытиться по самой своей природе. Обратите внимание на любопытнейший парадокс: цель этих действий якобы состоит в том, чтобы найти объект и на нем успокоиться. Но подлинное, бессознательное наслаждение доставляет вовсе не нахождение объекта, а сам процесс перебирания — влево, влево, вправо. Ожидание. Предвкушение. То мучительно-сладкое напряжение, которое я в свое время описал, заметив, что мы устроены так, что способны интенсивно наслаждаться лишь контрастом, самим же состоянием — очень мало. Найденный объект гасит напряжение. А гашение напряжения переживается не как счастье, но, вопреки ожиданиям, как скука, как маленькая смерть, как то самое влечение к покою, к неорганическому, к небытию, которое я обозначил именем, внушающим ужас моим оппонентам, — влечение к смерти.

Оттого-то субъект, едва добившись желаемого свидания, назначает — не признаваясь себе — следующее. И следующее. Он не ищет одного. Он бежит от прекращения поиска. Ибо прекращение поиска означало бы встречу с реальным, живым, несовершенным другим человеком — а другой человек, увы, всегда разочаровывает. Он храпит. Он имеет привычки. Он смертен. Насколько же удобнее образ на светящейся пластине — идеальный, ибо не существующий; желанный, ибо недостижимый.

Здесь я должен указать и на работу того механизма, который я назвал некогда нарциссизмом малых различий. Понаблюдайте, с какой яростью субъект отвергает образы, ничтожно, почти неуловимо отличающиеся от его идеала. Не чужое, не далекое вызывает в нем наибольшее раздражение — но близкое, почти подошедшее, отделенное от совершенства какой-нибудь родинкой, морщинкой, неверно выбранным словом. Именно на эти-то мельчайшие различия и обрушивается вся накопленная агрессия. Так культура, не находя выхода Эросу, исправно кормит Танатоса.

Следует ли из сказанного, что аппарат сей есть безусловное зло? Отнюдь. Я не моралист и брезгую этой ролью. Аппарат лишь обнажает, выводит наружу, делает зримым то, что всегда дремало в человеческой душе: неутолимость влечения, тоску по всемогуществу, бегство от реального в объятия воображаемого. Он не создал этих демонов. Он лишь дал им зеркало — плоское, светящееся, всегда под рукою — и научил их узнавать себя в нем с утра до глубокой ночи.

Исцеление же — если о нем вообще уместно говорить — состоит, как и всегда в нашем деле, в одном: сделать бессознательное сознательным. Дабы человек, застигнув однажды собственный палец за этим ритмическим, безрадостным движением, замер бы на мгновение — и спросил себя: чего я ищу на самом деле? И кого я так упорно бегу найти?

Большая часть, боюсь, предпочтет свайп.