Светлячки под кипарисами

На холмах под Флоренцией лето пахнет нагретым камнем, сухой лавандой и чуть-чуть — навозом с нижних дворов. Днем тут рай: кипарисы стоят черными свечами вдоль дорог, оливы серебрятся, виноградник сползает по склону ровными террасами до самого проулка внизу. А ночью… ночью тут другое.

Меня зовут Нино. Мне много лет, и я сторожу эти оливы — не столько от воров, сколько по привычке. Дом дедов, земля дедов. Сижу вечерами на каменной скамье у сарая, пью красное из литровой бутыли — свое, кислое, зато честное, — и грызу тосканский хлеб без соли (у нас его пекут пресным, чтоб под соленую ветчину — так дед научил). Смотрю вниз, на проулок между лозой и кипарисами.

Я тут каждый камень знаю. Знаю, где летом гнездятся удоды, где по весне пахнет глициниями так, что голова кружится, где старая часовенка Мадонны, у которой моя мать оставляла хлеб на Феррагосто. Я эту землю люблю больше, чем себя. Днем кажется, что и она меня любит в ответ.

По ночам туда, вниз, приезжают машины.

Молодые. Из города, из Флоренции, из Скандиччи. Ставят свой «Фиат» в тени кипарисов, гасят фары, включают радио — и обнимаются. Я не подглядываю, что вы. Просто мне сверху все видно. Светлячки — lucciole — плавают над виноградником сотнями, цикады трещат до звона в ушах, и снизу, из приоткрытого окна машины, плывет песня. В ту ночь пел Модуньо, старая, как я сам:

«Volare, oh oh,
cantare, oh oh oh oh,
nel blu dipinto di blu,
felice di stare lassù».

Летать. Петь. Счастливо быть там, наверху. Хорошая песня для тех, кому по восемнадцать. Для тех, кто думает, что впереди целая жизнь и весь этот синий, нарисованный синим мир — их.

Я задремал. Проснулся оттого, что цикады смолкли.

Все разом. Так бывает, когда в траву входит что-то большое. Дед говорил: замолчали цикады — сиди тихо, старый, кто-то идет.

Внизу песня все играла — «volare, oh oh» — но смеха уже не было. А потом раздались хлопки. Сухие, короткие. Хлоп. Хлоп-хлоп. Не гроза — небо чистое, звезды. И не мотор. Я эти хлопки ни с чем не спутаю теперь, хоть тогда и не понял сразу, что это.

Маленький калибр. Как игрушка. Но не игрушка.

Радио в машине пело само для себя, в пустоту.

А между лозами, внизу, поплыл огонек. Фонарик. Слабый, желтый, он двигался вдоль террас — медленно, деловито, останавливался, снова полз. Кто-то ходил там, у машины, наклонялся, что-то делал. Не спеша. Спокойно, как я обхожу свои оливы: эту проверил, к той шагнул. Хозяйской походкой человека, который у себя дома и никуда не торопится.

Я вжался в стену сарая. Старый дурак, даже дышать боялся. Бутыль тихо опустил на землю — и все равно она чуть звякнула о камень.

Фонарик замер.

Потом — медленно, очень медленно — луч пополз вверх. По склону. По лозам. Ко мне.

Он меня искал. Он знал, что наверху кто-то есть, — может, услышал, как звякнула бутыль, а может, просто почуял, как чуют охотники. Луч скользил по террасам, поднимаясь, обшаривая каждый куст, и цикады все молчали, и только Модуньо снизу выводил свое бессмысленно-счастливое:

«…nel blu dipinto di blu».

Свет дошел до нижней стены моего виноградника. До калитки. Замер на ней.

И я услышал, как внизу хрустнул гравий под неспешным шагом. Один. Другой. Кто-то начал подниматься по тропе между кипарисами — к оливам, к сараю, ко мне. Не бегом. Зачем бежать. Ночь длинная, холм большой, а старик наверху никуда не денется.

Фонарик качался в такт шагам и приближался. А я стоял, прижавшись к теплому камню деда, и впервые за всю долгую жизнь на этой земле не знал, куда бежать, — потому что все тропы этого холма вели только к нему навстречу.