Сводный брат и соль на моих губах

В Сочи октябрь — это когда туристы уехали, а море осталось.

Теплое. Темное. Злое.

Я жила в старом доме на Курортном проспекте, из тех, что построили пленные после войны — с лепниной, с высокими потолками, с балконом, увитым виноградом, который к осени становился ржавым. С этого балкона было слышно, как внизу шелестят платаны и как далеко-далеко бьется о бетон набережной вода.

Маме было сорок, когда она снова засветилась. Влюбилась — по-девчачьи, глупо, счастливо. Новый муж оказался хирургом из санатория «Металлург», с седыми висками и спокойными руками. А с ним приехал Даниил.

Сын.

Мой сводный брат.

Слова, которые надо было повторять как заклинание — чтобы не забыть, что нельзя.

Он был старше на четыре года и смотрел на людей так, будто читал их насквозь и находил скучными. На меня он посмотрел иначе. Я это заметила в первый же вечер, когда он вышел на общий балкон покурить, а я стояла там, кутаясь в мамину шаль, и смотрела на огни города, стекающие к морю.

— Красиво тут у вас, — сказал он.

— У нас теперь, — поправила я. И тут же пожалела.

Он усмехнулся. Дым уплыл в теплую темноту.

Мы гуляли. Так надо — новые родственники, притираемся. Он водил меня в Дендрарий, где пальмы соседствуют с кипарисами, а по дорожкам ходят павлины, наглые, как местные коты. Мы поднимались на канатке наверх, к смотровой, и весь Сочи лежал под нами — белый, зеленый, а дальше синяя полоса, которая осенью темнела до черноты. Оттуда город казался игрушечным. Безопасным.

Он не был безопасным.

Потом — набережная у «Ривьеры», магнолии, отцветшие, с кожистыми листьями. Мы брали кукурузу у бабки на углу, ели, идя вдоль воды, и молчали. Молчать с ним было опасно. В молчании копилось то, чему не было названия. Точнее, название было. Просто произносить его — запрещено.

Однажды на галечном пляже, пустом, продутом ветром, набежала волна и окатила нас обоих. Я засмеялась, слизнула соль с губ. Он смотрел на мой рот так, что смех застрял в горле.

— Не надо так на меня смотреть, — сказала я.

— Как?

— Ты знаешь как.

Он шагнул ближе. Между нами было полшага и четыре буквы: брат. В животе у меня все сжалось в тугой холодный узел.

— Мы не можем, Даня.

— Я и не делаю ничего, — сказал он. И был прав. И был лжец.

А теперь про секрет.

Потому что влечение — это еще не самое страшное, что было между нами.

Его отец, хирург с спокойными руками, приехал в Сочи не просто так. Он приехал спрятаться. В санатории, за месяц до свадьбы, у него на столе умер человек — пациент, которого не должны были потерять. Ошибка. Или не ошибка. Родня умершего писала жалобы, требовала разбирательства. Даниил знал больше, чем говорил. Однажды ночью, на балконе, под шелест ржавого винограда, он проговорился:

— Отец подделал карту. Даты. Я помогал ему ее переписывать. Своей рукой.

Вот так я стала третьей в их тайне. Не хотела. Услышала — и все, обратной дороги нет.

Моя мама выходила замуж за человека, у которого руки, может, в чужой смерти. И ее дочь целовалась взглядом с его сыном, который эти руки прикрывал.

Мы гуляли все дальше. До Мацесты, где воздух пахнет тухлыми яйцами и здоровьем, до старых санаториев-дворцов, наполовину заброшенных, с колоннами, поросшими плющом. В одном таком, куда мы залезли через дыру в заборе, было гулко и пусто. Мрамор, пыль, брошенные лежаки. Даниил взял меня за руку — впервые по-настоящему, не случайно.

— Если все вскроется, отца посадят, — сказал он. — И твою мать затянет. Как соучастницу — она же теперь жена.

— Я никому не скажу.

— Знаю. Ты теперь тоже в этом. Как я.

В его глазах отражался свет из разбитого окна — дрожащий, зеленый от плюща. Я подумала: вот оно. Не море опасное, не волна. Опасен он. Опасно то, что я готова молчать ради него. Готова тонуть, лишь бы вместе.

— Ненавижу тебя, — сказала я тихо.

— Нет.

— Нет, — согласилась я.

Он наклонился. Я чувствовала соль на его губах — ту же, что и на моих, с того пляжа, с того ветра. Мрамор под ногами был холодным. Где-то в разбитом дворце ворковали голуби, и капала вода, и время будто остановилось между «нельзя» и «уже».

Мы не поцеловались.

Почти.

Потому что в этот момент у него зазвонил телефон. Отец. Голос в трубке — я слышала даже с полушага — был чужой, сорванный:

— Даня. Приехали. Из следственного. Спрашивают про карту. И про... — пауза, — про девочку. Про Аню. Откуда они знают про Аню?

Про меня.

Даниил медленно опустил телефон. Посмотрел на меня — и в этом взгляде было все сразу: страх, вина и то самое, запретное, что так и не стало поцелуем.

— Кто-то нас видел, — сказал он. — Или слышал.

За окном шумело октябрьское море — темное, теплое, злое. Внизу, у пролома в заборе, сидел рыжий сочинский кот и смотрел на нас желтыми глазами. Смотрел так, будто знал все. Будто он и был тем, кто видел.

Даниил взял меня за руку.

— Бежим?

Соль на губах. Плющ на колоннах. Чей-то шаг по мрамору за спиной.

Я сжала его пальцы.