Тем, кто ложится спать

На маяке время меряют не часами. Керосином, галетами и тем, сколько осталось до смены.

Меня зовут Федор. По документам — Теодор, шотландцы иначе не выговаривают. Как я, парень из-под Мурманска, оказался смотрителем на голой скале в Гебридах — история длинная и скучная: море, контракт, долги. Скажу коротко: я знаю маяки. Люблю их. Маяк — честная работа. Он светит, ты живешь, вода внизу делает свое дело, и до тебя ей нет заботы.

Нас трое. Дугал — старший, молчун, лицо как вяленая треска. Каллум — молодой, рыжий, поет под нос и режет из плавника кораблики. И я. Островок — камень да трава, чайки да ветер. С большой земли нас навещает пароходик раз в две недели, если шторм пустит. Чаще не пускает.

Вечерами я ставлю кассету. Привез из дома, затертую до хрипа. Цой. Каллум слов не понимает, но кивает в такт, а Дугал ворчит, что «этот твой русский воет, как наш ветер в декабре». Может, и воет. Мне под него спокойно.

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Декабрь у нас — не месяц. Приговор. Свет уходит к трем пополудни, шторма идут стеной, один за другим, будто кто-то там, за горизонтом, обозлился именно на нас троих.

В ту неделю началось странное.

Первым заметил Каллум. Пришел с обхода бледный, сказал: на западной площадке, где мы держим ящики с провизией, кто-то был. Ящик отодвинут, крышка вскрыта, а взять — ничего не взяли. Я списал на ветер. Ветер у нас двигает и не такое.

Потом пропали галеты. Целая жестянка. Дугал обвинил чаек, хотя чайка жестянку не откроет, будь она хоть трижды чайка.

Ночью я слышал шаги по винтовой лестнице. Медленные. С паузой на каждой ступени — будто кто-то считает. Я вышел с лампой. Никого. Лестница гудела от ветра, внизу билась вода. Я вернулся, записал в журнал: «02:40, посторонние звуки, обход, чисто». Рука почему-то дрожала, и буквы вышли чужие.

Наутро не стало Дугала.

Мы обыскали остров — весь, каждую расщелину. Плаща его нет, сапог нет. Только на скамье у входа — недопитая кружка чая, еще теплая, и опрокинутый стул. Будто человек встал резко. Очень резко. И вышел в шторм без плаща, чего Дугал, проживший тут двадцать лет, не сделал бы и под дулом.

Каллум перестал петь.

Мы заперлись. Свет не гасили — это святое, маяк должен гореть, что бы ни творилось. Дежурили по очереди. И вот на третью ночь, под утро, я задремал у лампы, а очнулся оттого, что Каллума рядом нет, а входная дверь — настежь, и в нее валит снег с солью.

Я звал. Ветер съедал голос. Я бегал по камням с фонарем, срывая глотку, пока не понял, что бегаю уже давно и один, совсем один на этой скале, и что мокрые следы на площадке ведут не с моря к маяку.

Они ведут от маяка. К воде. И обрываются у самого края.

Я вернулся. Запер дверь на все засовы. Сел к журналу.

Пишу вот это.

Часы на стене стоят — встали в 02:40, как тогда. Кассета доиграла и щелкнула. В тишине я слышу лестницу.

Кто-то поднимается. Медленно. С паузой на каждой ступени — будто считает, сколько нас осталось.

Осталось немного. Остался один.

И я почему-то знаю: когда шаги дойдут до верха, Цой снова тихо запоет с уже кончившейся кассеты — про тех, кто ложится спать. Спокойная ночь. Ее власть велика.