Тетрадь номер сорок три

В Лиме осень — это туман. Не легкий, не утренний — а плотный, серый, который висит с июня по октябрь и называется «гаруа». Местные говорят: «небо плачет, но не до конца». Я работаю архивариусом на старом кладбище Пресбитеро Маэстро, в районе Барриос-Альтос. Это самое старое муниципальное кладбище Латинской Америки — основано в 1808 году. Мраморные ангелы, склепы с витражами, аллеи кипарисов. Туристы приходят днем. Ночью — только я и сторож, старый Эулохио.

Меня зовут Рауль Кампос. Мне сорок пять.

Я родился в Уанкайо, в горах, но переехал в Лиму в восемнадцать и больше не возвращался. Не люблю горы. Слишком много неба. Здесь, в Лиме, неба нет — есть только гаруа.

Мой кабинет — в подсобном здании за капеллой. Стеллажи от пола до потолка, на полках — папки, тетради, конверты. Записи всех захоронений с 1808 года. Кто, когда, в какой квадрант, кто оплатил, кто пришел на отпевание. Бумага желтеет, чернила выцветают, иногда я нахожу записи, сделанные чем-то, похожим на сепию — может быть, это и есть сепия, я не химик.

Я пью кофе черный, без сахара, со щепоткой соли — старая привычка моей бабки из Уанкайо. Она говорила: соль не дает горечи уйти. Не знаю, что это значит. Но привычка осталась.

Ем тамалес. Каждый вторник покупаю у сеньоры Кармен на углу Хирон-Анкаш и Хирон-Уальяга. Она их заворачивает в банановые листья, и пар идет из-под обертки, как из маленькой жизни.

В марте я начал сортировать тетради восьмидесятых годов.

Это была инициатива нового директора — оцифровать архив. Я выпросил себе работу — сидеть со старыми тетрадями, переписывать в компьютер. Платят немного больше. Меньше людей вокруг. Идеально.

Тетрадь номер сорок три.

Я помню ее — обычная, в черном дерматине, год 1982. Записи аккуратные, синими чернилами, почерк я узнал — это Густаво Перейра, архивариус, работавший здесь до меня. Он умер в девяносто седьмом. От сердца.

Я листал тетрадь — обычные записи. Имя, дата, квадрант, плательщик. И вдруг — на странице семьдесят второй — заметка на полях. Карандашом, мелко: «№ 17 — без документов. Полиция. См. список».

Я перевернул несколько страниц. Еще одна заметка: «№ 23 — без документов. Полиция. См. список».

Я пролистал всю тетрадь. Двенадцать таких отметок. Все — захоронения 1982-1983 годов. Все — без документов. Все — переданы полицией.

В архиве должен был быть список. Я начал искать.

Нашел — в самом нижнем ящике, в конверте без подписи. Двенадцать листов, на каждом — фотография тела (я отвел глаза, я не патологоанатом), пол, примерный возраст, описание одежды, место обнаружения.

Все — молодые. От двенадцати до восемнадцати лет.
Все — найдены в разных районах Лимы: Аугустино, Сан-Хуан-де-Луриганчо, Эль-Агустино.
Все — за период с октября 1982 по август 1983.

Двенадцать.

Я положил конверт обратно. Сел. Долго смотрел в окно — за окном была гаруа, и в гаруа стояли мраморные ангелы, серые, как тени.

Я открыл интернет. Поискал. Ничего. Никаких упоминаний о серии убийств подростков в Лиме в 82-83 годах. Полное молчание. Как будто этого не было.

Но двенадцать тел — было.

Вечером я остался дольше обычного. Эулохио заглянул в кабинет:
— Дон Рауль, вы домой?
— Скоро.
— На улице туман густой. Берегите себя.

Он ушел, стуча палкой по плитам. Я остался один.

Включил радио. Я люблю старое радио — у меня приемник «Грундиг», ловит длинные волны. Поймал какую-то ночную станцию, диктор по-испански объявлял русскую группу. Иногда так бывает — кубинская волна цепляет советские записи. Заиграло.

«Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве.
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне...»

Я не знал испанского перевода. Но я узнал мелодию.

Я снова открыл конверт.

И заметил — на обороте одного из листов, того, что под номером семь, было что-то написано карандашом. Тем же почерком, что и заметки в тетради. Густаво Перейра.

«Приходил человек. Спрашивал, где квадрант. Я не сказал. Боюсь».

Дата — 15 ноября 1983 года.

Я перевернул другие листы. На обороте номера девять — снова запись:

«Приходил опять. Принес цветы. Я делал вид, что не помню. Он улыбался».

Дата — 3 декабря 1983 года.

Я собрал все. Положил в папку. Понес к директору утром.

Директор, дон Альфонсо, выслушал. Долго смотрел в окно. Потом сказал:

— Рауль. Положите все обратно. Туда, где взяли.
— Но...
— Положите обратно. Это старые дела. Семьи давно похоронили. Не нужно поднимать.
— Это были убийства, дон Альфонсо. Двенадцать детей.
— Это было сорок три года назад, Рауль.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни страха. Только усталость.

— Идите работать.

Я положил конверт обратно. В тот же ящик. И продолжаю работать.

Но иногда, когда я задерживаюсь допоздна, и гаруа давит на окно, и Эулохио уже ушел, — я слышу шаги. По плитам, медленно, как у старого человека с палкой. Они приближаются к моему кабинету. Останавливаются у двери.

Я не открываю.

Я знаю — если открою, увижу человека, который улыбается. Который приносил цветы. Который ушел от Густаво Перейры и сорок три года ждал, что кто-то снова откроет тетрадь.

Я закрыл ее. Я больше не буду открывать.

Но тетрадь — лежит.

И ждет.