Тираж, или Как я на весь двор в мотоциклисты записался

Вот говорят: лотерейный билет в комоде — это, гражданин, надежда и полное тебе будущее. Лежит бумажка за полтинник, а в ней, может, целый мотоцикл дремлет, дожидается своего часа. Врут, братцы мои. Я через один такой билет весь двор на ноги поднял, соседа Спиридонова до икоты довел — а под конец сам себя будильником наказал. Пожизненно.

А началось, как водится, с газеты.

Служил я тогда табельщиком на фабрике «Красный треугольник», оклад — сто десять рублей, характер смирный, к деньгам почтительный. И вот в марте купила жена в кассе Осоавиахима два лотерейных билета. По полтиннику. Один я одобрил, а насчет второго высказался прямо:

— Рубль на ветер. Лучше б селедки взяла.

Жена промолчала. Она у меня в таких случаях молчит так, что уж лучше бы говорила.

Лежали эти билеты в комоде, под скатертью, между метрикой и облигацией, и я про них забыл начисто. Как вдруг — таблица. Выходит вечерняя газета, а там, во всю страницу, мелким шрифтом — тираж. Серии, номера, выигрыши. Я сел под лампу, надел очки и повел пальцем.

Ведение пальцем по таблице выигрышей есть занятие особенное, братцы мои: тут человек на минуту делается вроде как хозяином судьбы, и рука у него от важности слегка потеет.

Водил я, водил. И вдруг — стоп.

Номер мой. Один в один. А против номера напечатано жирно, чтоб всякий видел: «мотоцикл».

В груди у меня что-то дернулось — как рыба, которую подсекли. Я снял очки. Протер. Надел обратно. Мотоцикл. Стоит, никуда не делся, дожидается гражданина табельщика.

— Марья! — кричу жене, а голос не мой, чужой какой-то, тонкий. — Марья, мы с тобой на технике!

Дальше — как в тумане. Помню, вышел я в коридор, а оттуда во двор, и уже говорю, говорю. Соседям. Дворнику. Спиридонову со второго этажа, который меня отродясь за человека не считал.

— Мотоцикл, — говорю, — вещь, братцы, серьезная. Это тебе не трамвай, где тебя всякий локтем пихает. Тут ты сам себе едешь, куда хочешь. Я, — говорю, — теперь и вас катать буду. По воскресеньям. По очереди.

Двор загудел. Спиридонов, который час назад глядел на меня как на пустое место, вдруг проникся и жмет руку.

— Иван Петрович, — говорит, — а меня с супругой? На Острова бы прокатиться...

— И супругу, — говорю широко. — И тещу вашу, если поместится.

Одним словом, зарвался.

Тут бы мне остановиться. Но человек, братцы, когда ему счастье в руки идет, тормозов не имеет. Послал я мальчишку в лавку за папиросами «Казбек» — не за «Пушкой», заметьте, копеечной, а за «Казбеком», по рупь десять коробка. И роздал. Всему двору. На радостях. Рублей на восемь нагощал, а денег тех у меня, между нами, до получки было — на щи да на трамвай.

Ночь я не спал. Лежал и мысленно ехал. То в кожаных крагах, то в шлеме, а прохожие смотрят и уважают.

Утром, чуть свет, — в сберкассу. Билет за пазухой, у самого сердца. Очередь. Я стою гоголем и всем как бы между прочим сообщаю, за чем пришел. За мотоциклом, мол. Люди косятся с почтением.

Подхожу к окошечку. Девица в нарукавниках берет мой билет, берет газету, кладет рядом. Водит пальцем — уже своим, казенным, безжалостным.

— Гражданин, — говорит, — а серия?

— Чего — серия?

— Номер у вас выигрышный, верно. А серия — нет. Мотоцикл в серии двенадцатой. А у вас — сороковая. Не совпадает.

Тишина. Стою я и слушаю эту гулкую, на всю сберкассу тишину, в которой отчетливо тает мой мотоцикл, крыло за крылом, вместе с крагами, шлемом и уважением прохожих.

— Как же так, — говорю шепотом. — Я ж вчера весь двор...

— А это, — говорит девица без всякого сочувствия, — вы напрасно. Надо обе цифры глядеть. Серию и номер. У нас, гражданин, каждый второй так-то вот на радостях спотыкается.

Домой я шел долго. Двором прокрался бочком, вдоль стеночки, чтоб Спиридонов не углядел. Не углядел. Зато углядела жена.

— Ну? — говорит. — На технике?

Молчу.

И тут она, не говоря худого слова, лезет в комод, достает тот, второй билет — который я селедке предпочитал, который «рубль на ветер», — и сверяет сама. Спокойно так. По обеим цифрам.

— А вот этот, — говорит, — выиграл. Серия сходится, номер сходится.

У меня сердце опять подскочило.

— Мотоцикл?!

— Будильник. Три рубля пятьдесят копеек.

Выдали мне его через неделю. Будильник как будильник, жестяной, с двумя ушами и звонком поверху. Одна беда: звонит когда сам захочет. Механизм, видать, с характером.

И будит он меня теперь, этот мой выигрыш, каждое божье утро в половине пятого. Позвонит — и замолчит, довольный. А я лежу в темноте, слушаю двор за окном и думаю: вот тебе, Иван Петрович, и мотоцикл. Далеко, гражданин, уехал. Аккурат до полшестого.