Толстой писал любовный роман. Просто вам стыдно это признать

Анна Каренина изменяет мужу. Влюбляется без памяти. Ревнует, мучается, теряет сон — и в итоге бросается под поезд от любви, которую растоптали. Что это, если не любовный роман? Правильный ответ: именно он. Просто на обложке стоит «Толстой», а не «Даниэла Стил» — и почему-то это меняет вообще всё.

Снобизм. Обычный, знакомый до зубной боли снобизм.

Начнём издалека, с XVIII века. В 1740 году Сэмюэл Ричардсон выпускает «Памелу» — роман в письмах о служанке, которая отбивается от домогательств хозяина и в итоге выходит за него замуж по любви. Первый настоящий бестселлер английской литературы. Люди читали его вслух на площадях. В одной деревне, если верить хроникам, толпа собралась у церкви и звонила в колокола — просто потому что Памела наконец вышла замуж. Сегодня «Памелу» изучают на филфаках как памятник эпохи. А тогда это была ровно та же слащавая сентиментальная история, за которую сейчас издевательски называют «розовые романчики». Разница только одна: прошло триста лет.

Делить книги на «литературу» и «жанр» придумали не читатели. Придумали университеты. В начале XX века критик Ф. Р. Ливис пишет книгу «Великая традиция», где буквально составляет список из пяти-шести авторов, достойных называться настоящими писателями. Остальное — балласт. С этого момента появляется институциональная граница: вот сюда, в канон, а вот туда, в макулатуру. Забавно, что граница эта проводится не по качеству текста, а по вкусу конкретных университетских джентльменов. У которых, чего уж там, было довольно однообразное представление о хорошей прозе — и почти всегда без женщин на обложке.

Потому что вот в чём фокус. Романы, простите за прямоту.

Любовный роман как жанр — это территория, которую массово читают женщины и массово же пишут женщины. Совпадение? Джейн Остин при жизни печаталась анонимно, «сочинение некой леди», и критики её эпохи снисходительно хвалили за «милые сценки семейной жизни» — примерно как сейчас хвалят детский рисунок за старание. Прошло два столетия, и та же самая Остин с её «Гордостью и предубеждением» — краеугольный камень школьной программы. А структура там ровно та же, что в любом романе издательства «Эксмо» из серии «Любовный роман»: незнакомец, взаимное раздражение, недопонимание, развязка через признание. Меняется одежда персонажей. Механизм — нет.

Стыдно.

Теперь немного цифр, потому что снобы обожают делать вид, будто цифры их не касаются. По данным Romance Writers of America, романтическая проза — это самый прибыльный жанр индустрии, обгоняющий детектив, фантастику и триллер вместе взятые. Миллиарды долларов ежегодно. И при этом ни один любовный роман почти никогда не попадает в шорт-листы «серьёзных» премий, даже если написан виртуозно. Странная арифметика: жанр кормит всю издательскую отрасль, а уважения получает меньше, чем экспериментальная повесть тиражом три тысячи экземпляров, которую никто, кроме жюри, не дочитал до конца.

Джорджетт Хейер, изобретательница регентского романа, писала настолько плотную, насыщенную деталями прозу об эпохе Регентства, что историки моды до сих пор сверяются с её текстами как со справочником. Барбара Картленд выпустила за жизнь больше семисот двадцати романов — да, это не опечатка — и тиражи её книг исчисляются сотнями миллионов. Можно сколько угодно морщиться от розовых обложек. Но написать историю, которая работает на читателя одинаково безотказно семьсот раз подряд, — это ремесло высочайшего уровня. Попробуйте так же безотказно рассмешить или растрогать семьсот раз. Не получится.

А теперь вернёмся к классике, которую принято чтить с придыханием. «Мадам Бовари» Флобера — история женщины, задыхающейся в браке, ищущей спасения в романах и любовниках, разоряющейся ради красивой жизни и в итоге принимающей яд. По сюжетной механике это love story с трагическим финалом, только написанная безупречным французским языком. Кстати, за неё в 1857 году Флобера реально таскали по судам — по обвинению в оскорблении общественной морали. То есть современники восприняли роман примерно так же, как сегодня воспринимает откровенную сцену из масслита: с праведным гневом. Просто прошло время, и гнев переплавился в академическое почтение.

Николас Спаркс продаёт десятки миллионов экземпляров, и критики привычно закатывают глаза при его имени. При этом структурно его истории — те же препятствия, то же долгое узнавание, тот же катарсис в финале, что и у Толстого, Флобера, Остин. Меняется прилагательное перед словом «роман»: «любовный» или «психологический». Суть — узнавание себя в чужой боли — остаётся идентичной.

Хорошая проза — это хорошая проза. Плохая — тоже, вне зависимости от того, какая наклейка стоит на корешке.

Снобизм по отношению к жанру — это, по сути, классовая и гендерная брезгливость, которая надела маску вкуса. Книгу, которую пишут женщины для женщин про чувства, полагается стесняться. Книгу, где мужчина в тоске ходит по Петербургу и расссждает о смысле бытия, полагается изучать в десятом классе. Хотя, положа руку на сердце, «Анна Каренина» — это восемьсот страниц о том, что бывает, когда женщина влюбляется не в того человека не в то время. Ричардсон, Остин, Флобер, Толстой — все они, по большому счёту, коллеги Барбары Картленд по цеху. Просто у одних издательство громче, а у критиков хуже память.