Тринадцатая фигура

Воск помнит прикосновения.

Это первое, что понимаешь, когда работаешь с ним годами. Он держит тепло пальцев, форму, вмятину. Мертвое лицо восковой фигуры хранит руку того, кто его лепил, дольше, чем живое лицо хранит поцелуй.

Меня зовут Аркадий Волохов. По-здешнему — мистер Волох, так короче. Я реставратор в маленьком музее восковых фигур в переулке близ Коммершел-стрит, в двух шагах от Уайтчепела. Эмигрант из Петербурга, каких в этом квартале в тумане пруд пруди. Ночная смена — моя. Днем водят школьников, а ночью я один латаю воск, подкрашиваю щеки, вставляю выпавшие стеклянные глаза.

Лондонский туман — не то что питерский. Питерский с Невы, влажный, соленый. Здешний — желтый, угольный, лезет под дверь, и фонари в нем плывут, как утопленники. Я привык. Пью чай, черный, крепкий, с ложкой смородинового варенья, что присылает сестра, — и мне кажется, что я дома, на Васильевском.

В подвале у нас «Комната ужасов». Двенадцать фигур. Убийцы, отравители, разбойники с большой дороги. Я знаю каждого на ощупь: у этого трещина на скуле, у того я подклеивал ухо. Двенадцать. Всегда двенадцать.

Сегодня их тринадцать.

Я пересчитал трижды. В конце ряда, у самой стены, где раньше был пустой постамент с табличкой «Тот, кого не поймали», стояла фигура. Высокая. В черном пальто до пят, в цилиндре, надвинутом так, что лица не разобрать. Руки в перчатках. Восковые.

Никто не лепил его. Я бы знал. Лицо этого не сохранилось нигде — потому что его никто не видел. Осень восемьдесят восьмого, пять женщин в этих переулках, туман и нож; констебли, обходившие Хэнбери-стрит с фонарями, и письма в газеты, подписанные так, что кровь стынет. Его так и не назвали по имени. Никогда.

Я подошел. Руки чесались — профессиональное; надо проверить работу, чья это работа, кто притащил фигуру в мою смену без накладной. Тронул перчатку.

Воск был теплый.

Не комнатной температуры. Теплый, как ладонь, что минуту назад держала чашку. Я отдернул руку.

Наверху, в пустом зале, заскрипела половица. Раз. Потом еще. Кто-то шел. Медленно, вразвалочку, как ходят уверенные в себе люди, которым некуда спешить, потому что весь квартал в их власти.

Я стоял в подвале, среди двенадцати восковых убийц и одного тринадцатого, и слушал шаги над головой. В музее в этот час нет никого. Двери заперты. Ключи только у меня.

Чтобы не сойти с ума, я запел. Тихо, себе под нос, старое, гребенщиковское, что напевал еще в Питере, когда шел вечером по набережной и было страшно:

«Под небом голубым есть город золотой,
С прозрачными воротами и яркою звездой…»

Шаги наверху остановились.

В тумане за подвальным окошком, у самой земли, что-то шевельнулось — я подумал, кот, тут их полно, они греются у решеток. Два зеленых глаза глянули на меня и пропали.

А потом фигура в цилиндре повернула голову.

Медленно. Воск скрипнул, как скрипит только живая шея. Тень от полей цилиндра сползла, и я увидел под ними лицо — вернее, там, где должно быть лицо. Гладкий воск. Без черт. Без глаз, без рта. Пустой овал, обращенный ко мне.

«Тебя там встретит огнегривый лев», — пели у меня в голове, но губы уже не шевелились.

Фигура подняла руку в перчатке. Не спеша. И протянула ко мне — ладонью вверх, будто приглашая. Будто говоря: подойди, реставратор. Ты ведь знаешь воск. Ты знаешь, как хранится в нем тепло руки. Дай мне лицо. Слепи мне лицо. Ты один во всем Лондоне, кто еще помнит, как я выглядел, — потому что меня не видел никто.

Шаги наверху пошли к лестнице в подвал.

Я выронил чашку. Смородиновое варенье растеклось по полу темным, и в желтом свете лампы оно было точь-в-точь как то, что подтекало из-под черного пальто — там, где я раньше не заметил.

Я бросился к двери. Ключи в кармане, руки трясутся, а шаги на лестнице все ближе, и туман лезет под дверь, желтый, угольный, лондонский.

Утром сменщик нашел меня на улице. Я сидел на брусчатке Коммершел-стрит и смотрел на туман. Он спросил, что стряслось.

Я сказал: в «Комнате ужасов» тринадцать фигур. Пересчитай.

Он спустился. Вернулся. Сказал: двенадцать, мистер Волох. Как всегда. Двенадцать.

Постамент у стены снова был пуст. И табличка на месте: «Тот, кого не поймали».

Только воск на нем был теплый. Я потрогал. Еще теплый.