Твоё имя вырезано на надгробии, которому двести лет

Кладбище на холме было закрыто для посещений уже полвека. Но я перелезла через ограду — потому что во сне видела этот склеп каждую ночь. Белый мрамор, ангел со сломанным крылом, и имя, от которого останавливалось сердце.

Александра Северная. 1785-1807. «Любовь сильнее смерти».

Моё имя. Моя фамилия. И мужчина в чёрном, который ждал меня у входа.

— Ты опоздала на двести лет, — сказал он вместо приветствия.

***

Меня зовут Саша Северная. Мне двадцать два года. Я изучаю историю искусств и не верю в мистику. По крайней мере, не верила — до того, как сны стали преследовать меня каждую ночь.

В снах я танцевала на балу в платье с корсетом, таком тугом, что перехватывало дыхание. В снах он кружил меня в вальсе, а потом уводил на тёмную террасу. В снах его губы обжигали мою шею, а слова обещали вечность.

«Я найду тебя. Даже если мне придётся ждать до конца времён».

Я просыпалась с его именем на губах — Дмитрий. И со следами слёз на щеках.

Интернет выдал мне адрес старого кладбища за городом. Архивы — историю графской семьи Северных, чья последняя наследница умерла при загадочных обстоятельствах в ночь собственной свадьбы. Жених исчез и никогда не был найден.

Его звали Дмитрий Вольский.

***

Он стоял у склепа как статуя — неподвижный, бледный, слишком красивый для живого человека. Тёмные волосы, серые глаза, скулы, вырезанные из мрамора.

— Кто вы? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тот, кто ждёт тебя здесь каждую полночь двести лет. — Он шагнул ближе. — Тот, кто не смог защитить тебя тогда. Тот, кто не может умереть, пока не исправит ошибку.

Лунный свет падал на его лицо, и я заметила то, чего не должно было быть: кожа слишком гладкая, ни единой морщины, и глаза — глаза были старыми. Бездонно, невозможно старыми.

— Ты призрак?

Он рассмеялся — горько, устало.

— Хуже. Я тот, кто заключил сделку, чтобы дождаться твоего возвращения. Сделку, за которую расплачиваюсь каждую секунду.

Он протянул руку — я коснулась его пальцев, и меня окатило волной воспоминаний.

Бал. Его признание. Тайная помолвка. Мой отец, узнавший о нашей связи. Дуэль на рассвете, которую Дмитрий должен был проиграть — потому что моя семья подкупила секундантов.

И я — бегущая через сад в свадебном платье, с флаконом яда в руке. Если он умрёт — умру и я. Это был наш договор.

Я не успела.

***

— Что было потом? — прошептала я, вырываясь из потока образов.

Дмитрий смотрел на меня с такой болью, что хотелось отвернуться.

— Я пришёл к твоему телу. Оно было ещё тёплым. — Его голос дрогнул. — Я молился всему, что могло услышать. И что-то — услышало.

Он закатал рукав. На запястье чернел знак — символ, который я видела в старых книгах по оккультизму.

— Мне дали шанс. Ждать, пока твоя душа вернётся. Но цена... — Он запнулся. — Я не старею. Не сплю. Не чувствую вкуса еды. Двести лет я существую, но не живу. И каждую ночь прихожу сюда — потому что связь ведёт меня к этому месту.

— А теперь?

Он взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было холодным — но в глубине его глаз плясало пламя.

— Теперь ты здесь. И у нас есть один шанс.

Он достал из кармана кольцо — потускневшее от времени, с камнем цвета крови.

— Это было на твоём пальце в ту ночь. Я хранил его двести лет. — Он опустился на колено прямо на влажную землю кладбища. — Александра. Саша. Если ты примешь его — мы сможем закончить то, что начали. Вместе.

— Что это значит?

— Не знаю. — Впервые за весь разговор он улыбнулся — и улыбка преобразила его лицо, сделала молодым, живым, настоящим. — Может быть, мы проживём обычную жизнь. Может быть, исчезнем вместе. Может быть, это ловушка, и я веду тебя на смерть. Я не могу обещать ничего — кроме того, что буду рядом. Всегда.

Я смотрела на кольцо. На склеп с моим именем. На мужчину, который ждал меня двести лет.

Разумная часть меня кричала: уходи. Это безумие. Это опасно.

Но другая часть — та, что помнила вкус его губ и запах сирени в саду — эта часть уже знала ответ.

***

Кольцо село на палец идеально. Словно всегда там было.

Воздух вокруг нас загустел, закружился. Надгробия засветились призрачным светом.

Дмитрий притянул меня к себе и поцеловал — и в этом поцелуе было всё: двести лет одиночества, отчаяние, надежда, страсть, которая пережила смерть.

Когда мы оторвались друг от друга, небо на востоке розовело.

— Рассвет, — сказал он изумлённо. — Я не видел рассвета двести лет.

Он плакал. Впервые за два века.

Мы ушли с кладбища на рассвете — вместе. Живые.

Или нет?

Этого я пока не знаю. Но какая разница — если его рука в моей наконец тёплая?