Тяжесть чужих костей

Чужие кости тяжелее своих. Это Гнат понял мальчишкой, когда дед положил его ладони на сломанное запястье возчика и велел: тяни.

Гнат потянул. И боль возчика — горячая, живая, чужая — вошла в него, растеклась по руке до самого локтя. Кость возчика срослась под кожей на глазах, ровно, гладко. А у Гната в предплечье что-то хрустнуло тихо, будто наступили на сухую веточку. Первый его перелом. Не свой.

В Гранце ломались часто.

Камень не любит тех, кто его режет. Серый, тяжелый, он лежал в горе пластами, и мужики отбивали его клиньями да кувалдами, а потом волокли вниз по деревянным желобам к реке. То плита сорвется, то желоб треснет, то самого возчика придавит окаянной глыбой. И тогда шли к Гнату. Всегда — к Гнату.

За сорок зим он перетаскал в себя столько чужих переломов, что ходил теперь надвое согнутый. Будто кланялся всем встречным разом. Правое плечо выше левого на добрую ладонь. Пальцы гнулись не туда, куда им положено, а куда научились после десятка сросшихся вкривь суставов. Ребра — Гнат и сам сбился со счета, сколько раз в них входила чужая трещина.

Секрет был простой, хоть и невеселый. Перелом нельзя уничтожить. Его можно только перенести. Взять из чужого тела и положить в свое — а там уж размазать тонко, по старым, зажившим местам, чтоб не убило сразу. Молодой костоправ на это не способен: у молодого тело чистое, каждая новая кость кричит в полный голос. Старик берет больше. Старику есть куда прятать.

Поэтому костоправы в Гранце всегда старые. Молодыми они не доживают.

— Гнат Прокшич! — заколотили в дверь на рассвете. — Обвал на верхнем разрезе! Улита под плитой!

Он уже натягивал кожух. Руки помнили быстрее, чем просыпалась голова.

Улита.

Внучка старшого над каменотесами, тринадцати лет, тонкая как хворостина. Она носила отцу обед на разрез и оставалась смотреть, как ловко мужики раскалывают камень по невидимой жиле. Ей нравилось. Гнат видел ее третьего дня — принесла ему пирог с брусникой, «за то, что дедушку прошлой осенью на ноги поставили». Пирог был так себе. Он его съел до крошки.

Наверх поднимались молча. Тропа вилась между отвалов, под ногами хрустела каменная крошка, изо рта валил пар — утро выдалось стылое, как всегда в конце листопада.

Плита лежала на девчонке косо.

Мужики уже подвели под нее бревна-рычаги, но не поднимали — боялись. Поднимешь неловко, и то, что еще держится, отпустит совсем. Улита не кричала. Плохой знак. Кто кричит — тот еще спорит со смертью; кто затих — тот уже слушает.

Гнат опустился на колени в мокрую крошку. Тронул. Закрыл глаза и — как учили, как сам сорок лет учил других, которых не осталось, — потянулся руками не к коже, а под нее.

И отдернул ладони.

Там была не трещина. Не перелом, какие он таскал сотнями. Там была каша. Обе ноги, таз, ребра слева вошли в легкое, и что-то еще, глубоко, у самого хребта. Такое не размажешь. Такое не спрячешь по старым местам — старых мест у него больше нет. Он и сам-то держался последние годы на честном слове да упрямстве.

Взять это в себя — значит лечь тут же, рядом с плитой. Насовсем.

— Ну что? — сипло спросил старшой. Отец Улитиного отца. Дед. У него тряслась нижняя губа, и он ее прикусывал, чтоб не тряслась. — Гнат. Ну что?

Что.

Гнат сидел на коленях и смотрел на девчонкино лицо. Серое, спокойное, будто она уже наполовину ушла — туда, где не болит. Глаза приоткрыты. Живая пока. Ненадолго.

Он вдруг вспомнил дурацкий этот пирог с брусникой. И как она стояла в дверях, переминаясь: «Невкусно, да? Я маму спросить забыла, сколько муки».

Сколько муки. Кто ж такое спрашивает.

— Отойдите, — сказал Гнат. — Все отойдите. И бревна уберите. Не понадобятся.

Мужики попятились. Они знали, как это бывает, когда костоправ говорит таким голосом. Один раз в жизни каждый костоправ говорит так.

Он положил ладони. Обе. Всей тяжестью себя.

И потянул.

Оно пошло в него медленно, как густой холод по жилам, — сначала ноги, чужие, раздробленные, стали его ногами, и он услышал, как они ломаются в нем, все разом, длинно, без единого пробела; потом таз развернуло не туда, и он ткнулся лицом в каменную крошку, но рук не отнял; потом ребро вошло куда не надо, и воздух кончился. Просто кончился. Как вода в разбитом жбане.

Улита вздохнула. Глубоко, чисто. Открыла глаза.

— Дедушка? — сказала она кому-то. Не Гнату.

А Гнат лежал щекой в мокрой крошке и думал, что чужие кости все-таки тяжелее своих. Всегда были тяжелее. Дед не соврал в то первое утро — только не сказал, до чего.

Последнее, что он успел, — это удивиться, до чего же легко ему вдруг стало. Ни одна старая трещина больше не ныла. Совсем.

Впервые за сорок зим.