Усы, или Как я у Жоржа-парикмахера сам себя лишился

Усы у меня были — не усы, а целое состояние. Русые, с рыжинкой, концы кверху двумя лихими крючками. Я их растил девять лет. Холил щеточкой, мазал фиксатуаром — сорок копеек баночка, между прочим, — и на ночь подвязывал специальной наусниковой повязкой, чтоб держали форму.

Дамы на них оглядывались. Это факт.

А сгубил я их в один час. Из-за любви и из-за одного парикмахера, который называл себя Жоржем, хотя в паспорте, я после узнал, стоял честный Егор Пантелеймонович.

Началось с приглашения. Пшеничниковы, семейство почтенное, при собственном рояле и при герани на всех окнах, звали в четверг на вечер. А у Пшеничниковых — Наденька. Глаза серые, ямочка на левой щеке, и смеется так, будто кто-то сверху вниз по клавишам пробежал. Словом — пропал человек.

«Надо, — думаю, — явиться во всем блеске».

И понесло меня к Жоржу.

Заведение шикарное: зеркала в человеческий рост, пахнет одеколоном «Букет императрицы», на стене прейскурант каллиграфией — стрижка двугривенный, бритье гривенник, «завивка усов по-венски» тридцать копеек. Усадил меня Жорж в кресло, обмотал простыней до подбородка, покружил вокруг — эдак, знаете, как скульптор вокруг глыбы, — и языком поцокал.

— Мужчина интересный, — говорит. — Но усы устарели.

— Как это устарели? — Я аж под простыней привстал.

— Морально-с. Нынче носят по-английски. Коротко, скромно, с идеей. А это у вас что? Это, простите великодушно, гусарство. Позапрошлый век. С этакими усами хорошо на маневрах шашкой махать, а на вечере, где рояль, — конфуз.

Я бы устоял. Я, между прочим, человек упрямый. Но он произнес роковое слово.

— Барышни, — вздохнул Жорж, — нынче любят лицо. Само лицо-с. А не веник под носом.

Лицо. Наденька. Серые глаза. В груди у меня что-то дернулось, как поплавок, когда рыба тронула.

— Ну... — говорю. — Разве что чуть подровнять. Самую малость.

Это «самую малость», братцы мои, и было моей погибелью.

Щелк.

Жорж отхватил справа. Отступил, склонил голову набок, полюбовался, как художник на закате. И нахмурился.

— Теперь слева надо уравнять. Иначе перекос.

Щелк. Уравнял. Только слева отхватил больше. Перекос вышел в другую сторону.

— Терпение, сударь. Искусство спешки не любит.

Щелк-щелк. Правый бок опять оказался длиннее. Он гонялся ножницами за симметрией, как я в детстве за курицей по двору, — и, как та курица, симметрия от него все отскакивала. На полу под креслом росла русая, с рыжинкой, кучка. Девять лет жизни лежали на затоптанном кафеле.

В какой-то момент я перестал узнавать собственную верхнюю губу.

— Стоп, — сказал Жорж сам себе. Отложил ножницы. Вытер лоб. — Знаете что? Не мучьте себя. Сбреем начисто. И — по-новой отрастите. Чище будет.

И прежде чем я собрал в кулак хоть какое возражение, он взбил в чашечке пену, мазнул мне под нос помазком, чиркнул бритвой по ремню — и одним движением, легким, будто масло с ножа, снял то, что осталось.

Тишина.

Я смотрел в зеркало и не находил там знакомых. Из рамы на меня глядел гладкий, розовый, удивленный господин лет тридцати с чужим, каким-то незаконченным лицом. Верхняя губа торчала голая и наглая, как коленка. Помаженный, напудренный, надушенный «Букетом императрицы» до полного беспамятства.

— Красавец, — сказал Жорж и подставил ладонь. — С вас, стало быть, двугривенный за стрижку, гривенник за бритье да тридцать за одеколон. Итого шестьдесят.

Я заплатил за собственные похороны шестьдесят копеек и вышел на улицу.

Ветер тронул голое место под носом. Мерзко. Будто забыл надеть штаны, а вспомнил уже на бульваре.

К Пшеничниковым я явился ровно в восемь, с букетом и с сердцем где-то в районе калош. В гостиной — свечи, рояль, герань, тетушки шелестят. И Наденька. В голубом. Серые глаза скользнули по мне — и не задержались. Совсем.

— Простите, — говорит она вежливо и чуть удивленно, как говорят незнакомому. — Вы, верно, от настройщика? Инструмент вон там.

— Наденька, — прохрипел я. — Это же я.

Она пригляделась. Ямочка дрогнула. И — о, лучше бы она меня не узнала совсем.

— Ах, это вы, — протянула без всякого восторга. А потом наклонилась ко мне доверительно, обмахиваясь веером, и понизила голос: — Послушайте, а тот ваш знакомый, что в прошлый раз с вами был... такой видный, с усами... Вы бы не могли его как-нибудь пригласить? Он такой интересный.

Я стоял с букетом наперевес и молчал.

Потому что тот видный, с усами, интересный — это и был я. Весь целиком. Только шестьдесят копеек и один Жорж тому назад.

Отращивать обратно, доложу я вам, ровно девять лет. Наденька, боюсь, столько не прождет.